Ритуалы

Чайник, пожар плиты, рядом ты дрожишь Ты, как и я, устала Пожалуйста, расскажи, когда наша жизнь Превратилась в ритуалы *** И снова выключатель, старый чайник, плита А внутри пустота, только бьются, как блюдца, сердца Скажи мне, что с нами стало? Наша ночь не закончится уже никогда Повторяй, повторяй, повторяй, повторяй без конца Свои ритуалы Порнофильмы — Ритуалы

      Первым в их квартире просыпался Цинъюань. Его высокая должность в правительстве обязывала вставать рано, но допускала поблажки в виде небольших опозданий. И все же Юэ предпочитал этой привилегией не пользоваться, а потому просыпался в полшестого утра. Безумная рань — по мнению его мужа, конечно.       Когда в их квартире звенел заведенный на полшестого будильник, Юэ быстро выключал его, чтобы не потревожить сон своего возлюбленного Сяо Цзю. Тот по обыкновению своему начинал ворочаться и хмуриться во сне, а затем затихал снова. Цинъюань, наблюдая за этим, нежно улыбался уголками губ и бесшумно выходил из комнаты. За подъемом всегда следовала короткая пробежка. Улицы, пустые от прохожих, еще заполонял холодный утренний туман, шумно заводили моторы первые автомобилисты, спешащие на работу, — Цинъюань делал ровно пять кругов вокруг их жилого комплекса, приветствовал пару знакомых собачников, выходящих на прогулку ровно в то же время, когда он совершал свою пробежку, и возвращался в квартиру. Здесь все еще царил призрак утренних сумерек и сопровождающая его блаженная тишина. Цзю все еще преспокойно спал.       После занятий спортом Юэ спешил в душ, а затем вновь возвращался на кухню. Завтрак из-за своей привычки рано вставать обычно готовил он, в то время как ужин всегда был на Шэне. А пока на сковородке, фырча, поджаривалась яичница, а кофеварка, пыхтя, готовила кофе, Цинъюань приступал к своему любимому утреннему ритуалу — будил Цзю. Тот просыпался всегда крайне неохотно и, несмотря на свою должность преподавателя (а те, между прочим, обязаны были вставать вовремя к утренним парам), любил поспать подольше. Юэ в этом желании своему возлюбленному безбожно потворствовал и будил его в самый последний момент — когда проспать пять лишних минут означало уже стопроцентное опоздание.       — Сяо Цзю, пора вставать… утро больше не может ждать твоего пробуждения…       Каждый раз, входя в спальню и принося с собой запах утренней свежести, Юэ первым делом открывал шторы, пропуская в комнату мягкий солнечный свет. А затем он усаживался на краю кровати и начинал поглаживать комок одеял, бывший его возлюбленным. Шэнь Цзю в ответ начинал недовольно мычать, пытаясь спрятаться от света, зарывшись в одеяла еще больше.       — Цинъюань, я просил тебя так меня не называть… шесть лет уже прошу… — недовольное бурчание из-под слоев ткани всегда встречалось теплой улыбкой и новыми поглаживаниями.       — Вставай, я уже готовлю нам завтрак.       Сказав эти слова, Юэ как всегда вставал и устремлялся на кухню. Яичница к его приходу как раз успевала поджариться до золотистой корочки, а кофе остыть ровно настолько, чтобы его можно было пить, не обжегшись.       К моменту, когда завтрак был разложен по тарелкам, а Цинъюань открывал утренние новости в своем смартфоне, из ванной вываливался все еще сонный Цзю в своей пижаме и с растрепанными длинными волосами. Подхватив своими длинными, созданными, чтобы играть на пианино, пальцами стакан апельсинового сока он лениво клевал Юэ в щеку и устраивался за стол. Пока возлюбленный безжалостно разделывал яйца в своей тарелке, Юэ читал новости, поглядывая на того искоса и улыбаясь.       — Ты знаешь, посол ООН сегодня днем прибывает в Гонконг… — по своему обыкновению Цинъюань зачитывал наиболее приглянувшийся ему за утро заголовок.       — И что, решили что-нибудь? — спрашивал тогда все еще витающий в облаках Цзю.       — Пока нет. Но, кажется, у меня прибавится работы сегодня. — Подсмеивался Юэ.       — Умоляю, только не перенапрягись, — вздыхал, закатывая глаза, Цзю.       У Цинъюаня от такой хоть и небольшой заботы на душе всегда светлее становилось. И он лишь кивал. Конечно, он не будет нагружать себя слишком сильно, ведь иначе Сяю Цзю будет на него злиться, прикрывая злостью свое волнение и досаду.       После завтрака Шэнь уходил в их спальню и возвращался минут через десять уже полностью одетый и готовый к новому дню. Неизменные рубашка, классические брюки, очки на носу и тугой пучок каштановых волос — его стиль мало чем отличался от стиля его мужа, разве что Цзю не носил пиджаков и галстуки ненавидел.       Еще один их неизменный ритуал — это постоять минуты две перед зеркалом в прихожей. Цзю по обыкновению смахивал несуществующие пылинки с рубашки, убирал воском пару выбившихся из прически волосков, а также, повернувшись к Юэ, развязывал и по-новому завязывал его галстук. Снова он бурчал по поводу того, что у Юэ руки не из того места растут (а по утрам Цзю всегда немножко ворчливее), а тот только и рад потакать чужому ворчанию.       Наконец в половину восьмого они готовы были двинуться в путь. Цинъюань заводил мотор их серого внедорожника и выезжал в город. В салоне, как и всегда, пахло морем из-за освежителя воздуха, а из радио доносились звуки легкого джаза. Пока Юэ следил за дорогой, Цзю, подперев голову рукой, наблюдал в окно за просыпающимся Пекином. «Наверное, размышляет о своем, о философском, — с нежностью думал Юэ. — А может, все еще спит».       Через каких-то полчаса в пробке машина затормозила у здания университета. Цинъюань легонько потряс своего спутника за плечо, мол, просыпайся, приехали.       — Удачного дня, Сяю Цзю.       Шэнь вздрагивал чуть заметно, глазами хлопал, но затем, собравшись с мыслями, целовал на прощание подставленные губы, как будто в благодарность, и, пожелав удачи в ответ, удалялся.       Они вместе уже шесть лет. И лет пять как делят друг с другом совместные пробуждения, завтраки, утренние поцелуи… Каждое утро, каждый день и каждую ночь — он счастлив, пока у него есть Сяо Цзю рядом. В их привычном и спокойно-гармоничном мире на двоих. Наверное, Юэ Цинъюань и не мог бы быть счастливее, чем он есть сейчас. Как и Сяю Цзю счастлив с ним — он в этом уверен. Другого варианта и быть не могло.

***

      На самом деле первым в их квартире всегда просыпался Шэнь. Несмотря на свою ненависть к ранним подъемам он просто просыпался, рывком, задыхаясь от неясного кошмара, видел на часах ненавистные пять утра и… больше не мог спать. Он подолгу смотрел в потолок, силясь собрать воедино образы ускользнувшего сна и, так и не собрав ничего, обреченно вздыхал. И просто начинал считать секунды, вторя стрелке настенных часов. Секунды до того, как зазвонит будильник Юэ Цинъюаня. До того, как ему снова придется притворяться, что у них все хорошо.       Вот раздается противная трель, вот скрипит кровать по левую руку. Цзю прикрывает глаза, изображая глубоко спящего, в ожидании, пока скрипнет и закроется дверь спальни.       Все полтора часа, которые тратит Юэ на пробежку, душ и готовку, Шэнь смотрит в стену и думает.       Думает: «Возможно ли, что Юэ вернется сегодня хоть на минуту раньше или позже?»       Думает: «Выбьется ли сегодня хоть что-то из его безумного перфекционистского графика?»       И обрывает себя на полумысли: «Нет, не вернется. Нет, не выбьется»       Думает: «Когда наша жизнь превратилась в это?»       Думает: «Когда она стала полностью состоять из ритуалов?»       Цинъюань заходит в комнату ровно в семь — ни секундой позже. В семь ноль одну бросает одну и ту же извечную фразу. Раскрывает шторы в семь ноль две. В семь ноль три садится на кровать и гладит его, обязательно правой рукой.       Цзю хочется завыть. Завыть и выпрыгнуть в открытое окно. Лишь бы прервать течение этого гребанного утреннего ритуала, самим существованием которого так дорожит Цинъюань. Но не может этого сделать — так глубоко укоренился он в его жизни. И не смеет — Цинъюань не позволит.       Поэтому он продолжает играть по засевшим в печенках правилам. Стакан апельсинового сока, клевок в щеку, яичница, которой он давится каждое гребанное утро, новости о политике (в которой он нихрена ровно не смыслит, хотя его муж — политик), рубашка и брюки, пучок, галстук, извечное «удачного дня». Все это вызывает тупую боль в голове и теплую улыбку на чужих губах — которую так хотелось порою размазать, искривить, сделать хоть что-то не так…       Они вместе уже шесть лет. Пять из них каждый их день начинается ровно так, как и предыдущий.       Шэнь давно уже понял, что любит Юэ не его. А Ритуалы.

***

      Однажды кое-что идет не так.       Однажды, когда они уже подъезжают к университету и Юэ уже готовится сказать свое излюбленное «удачного дня», на парковку заезжает черный мерседес. Появившись словно из ниоткуда, он с проворством кролика, убегающего от лисы, подрезает их джип и становится прямиком на единственное незанятое парковочное место. Место, на которое из утра в утро, из года в год вот уже пять лет становится машина Цинъюаня. Юэ заметно напрягается. В его неизменной формуле, его константе появляется новая переменная, которая не вписывается совершенно. Юэ сжимает в руках руль и от делать нечего подъезжает к самым воротам, высаживая Шэня здесь.       Юэ впервые за пять лет ничего не говорит ему на прощание. Шэнь в ответ позволяет себе его не целовать.       Мысленно Цзю ликует. Мысленно он в шоке. Мысленно он благодарит и ненавидит одновременно владельца черного мерседеса, что сумел нарушить течение бесконечного дня Сурка, который представляла из себя жизнь Шэня вот уже пять лет.       Шэнь еще не знает, но этот случай станет началом конца.       И у «конца» этого глаза карие, волосы кудрявые и улыбка хитрющая.       Впервые эту улыбку молодой преподаватель видит выглядывающей из-за дорогущего смартфона последней модели, где-то с задних рядов амфитеатра. Взгляд зеленых глаз из-за роговой оправы очков сразу выцепляет ее, стоит только Шэню войти в лекторий, ведь обладателя этой ухмылки тот еще не разу на своих занятиях не видел. А прошло, на минуточку, половина семестра. Среди привычек Цзю не было никогда строгой слежки за дисциплиной: он считал, что кому надо — те будут посещать лекции, а кому не надо — на тех он отыграется на экзамене. Взрослые все люди, в конце концов. Да и будем честны, преподавание философии не было профессией мечты для Шэня, а потому ему было откровенно плевать.       До этого момента.       Что-то в этой нахальной улыбке, что-то в лукавом блеске глаз зацепило его. А явное непризнание авторитета за преподавателем (в виде включенного на паре смартфона) заставило злиться.       — Молодой человек с телефоном на задних рядах, — устав раздражаться из-за откровенно пялящегося на него брюнета, Цзю в какой-то момент просто прерывает рассказ о Гегеле и его диалектике. — Да-да, вы, в кожаной куртке…       Возмутительно, но студент при оклике даже не смущается. Он встает медленно, даже вальяжно и смотрит все так… с какой-то смешинкой во взгляде, с неясным и сладким вызовом. Шэнь поправляет очки на переносице. Нет, он откровенно не привык к такому поведению. Оно, признаться, сбивало с толку. И оттого злило еще больше.       — Не расскажете ли вы нам, в чем заключается концепция Платоновской пещеры?       Шэнь мысленно потирает ладони. Вот сейчас этот наглый студент начнет вести себя как провинившийся школьник, пытаясь оправдаться. Или, что еще более предсказуемо, станет возмущаться и нападать в ответ. Типичное поведение сынка богатого родителя, коим, как думал преподаватель, тот и являлся.       Но студент опроверг все ожидания, твердо ответив:       — Не расскажу.       Шэнь поперхнулся. Однако, скрыв свое замешательство, продолжил.       — Может, вы знаете, чем по Канту отличаются априорные суждения от апостериорных?       И снова исчерпывающее:       — Не знаю.       Нет, ну это было уже просто смешно! Он даже не поморщился, даже взгляда своего лукавого от него не отвел!       — Ну хоть назовите мне пять постоянств праведного человека.       Самое простое, что было в курсе — Конфуций! Его философские изречения в подготовительной школе наизусть учили.       — Не назову. Извините, профессор Шэнь.       Цзю было уже просто интересно: что делал человек столь невежественный на его предмете? Да к тому же еще и столь бесстыдный. Студент, не дав ответа на простейший вопрос, все еще нахально улыбался и пялился на него. В добавок ко всему — имел наглость назвать его по имени!       — Как вас зовут, молодой человек?       «Мне хочется знать, — добавил Цзю мысленно, — какое имя дали родители созданию столь тупому и невежественному».       — Ло Бинхэ, профессор.       — Ло Бинхэ, советую вам не являться на мой экзамен. Уверяю вас, неудовлетворительную оценку я вам поставлю и без вашего присутствия, а вы сэкономите мне пару нервных клеток.       Шэнь Цзю уверен, что больше Ло Бинхэ на своих лекциях он не увидит.       А ровно через неделю вновь замечает кудрявую макушку на заднем ряду. И снова чувствует на себе чужой прожигающий взгляд.       Еще через две недели Шэнь опять не выдерживает.       — Ло Бинхэ.       — Профессор Шэнь?       И вновь эта улыбка, и вновь этот взгляд пожирающий — каждый раз знакомые, но будто другие.       «Что ж, если ему нужна еще одна публичная экзекуция, чтобы навсегда исчезнуть из этого кабинета, — думает Цзю, — он ее получит».       — Ло Бинхэ, скажите, кто такой, по концепции Руссо, «естественный человек»? И чем он так хорош?       Шэнь ожидает все тех же односложных ответов, что студент давал раньше. И готовит новый, еще более легкий вопрос — на который Ло Бинхэ, конечно же, тоже не ответит.       — Естественный человек, профессор Шэнь, это человек в его первоначальном, природном состоянии. Со всеми его естественными потребностями и желаниями. И, что главное, не испорченный обществом и его ужасным влиянием. Руссо ненавидел устройство гражданского общества, в котором жил и в котором человеку предполагалось скрывать свои истинные чувства под гнетом других людей. Потому он и придумал, что общество портит человека, и тому бы лучше оставаться невинным и необученным. — Выдает Бинхэ, не делая ни единой запинки, спокойно и уверенно. И добавляет, издеваясь. — Вы сами рассказывали об этом на прошлой лекции, профессор. Я прилежно слушал.       В горле молодого преподавателя внезапно пересыхает. Он и сам не совсем понимает, как ему стоит реагировать сейчас. И, уподобляясь пресловутому естественному человеку, не может поначалу скрыть свои истинные эмоции — замешательство и легкий испуг. Действительно, прошлая лекция была посвящена Руссо. И Ло Бинхэ повторил профессора почти слово в слово.       — Но… профессор Шэнь, — от захлестывающей бури эмоций Цзю отвлекает уже хорошо знакомый глубокий голос. — Вы не находите, что эта концепция Руссо — полный бред? Он же сам был образованным человеком и уж точно не горел желанием уйти в леса и жить как пещерный дикарь?       — Конечно же Руссо не собирался жить в пещере и отказываться от благ цивилизации вообще. — Фыркнул совсем не по-профессорски Шэнь, складывая руки на груди. Об этом он и сам задумывался не раз и имел много чего нелестного сказать. — Он подразумевал естественного человека как идеальную модель для простого народа, а элите, как и он сам, так и быть, уготовил «тяжелую» роль «испорченных» образованием людей, наслаждающихся всеми благами Просвещения. Пусть челядь остается челядью, мы, правда, будем ее невежество восхвалять и романтизировать, а сами — дальше развивать науку и искусство. Пф, напыщенный моралист.       А пока вся аудитория широкими глазами следила за профессором Шэнем, извергающим тезисы, неположенные вообще-то строгому и педантичному преподавателю философии, упомянутый преподаватель продолжал свою полную негодования речь.       — Вот, например, его «Новая Элоиза»…       — Это та книга, где Руссо написал, что тра… заниматься сексом — это худший грех из всех возможных?       В монолог неожиданно снова вклинился Ло Бинхэ. Уперев руки в стол, он с живейшим огнем в глазах наблюдал за разбушевавшимся профессором. До полного обличия хищника не хватало только облизываться.       — Именно. — Припечатал Шэнь, с тем же огнем в глазах встречая пламя глаз чужих. — Ну бред же?       — Чистейший бред, профессор…       Дискуссия преподавателя и студента закончилась со звонком. Они проговорили почти час, не замечая, казалось, что в аудитории есть кто-то еще.       Так пролетели еще три или четыре лекции этого потока. Шэнь, стоило только Бинхэ попялиться на него с минут двадцать, поднимал того с места и начинал задавать вопросы. И, стоит сказать, здесь студент проявлял свою хаотичную натуру полностью: иногда он отвечал на первый (и даже второй) вопрос односложно, иногда пожимал плечами, иногда давал полностью оценочные суждения, а иногда задвигал пятнадцатиминутный монолог чистой теории, как по учебнику. Неизменным оставался только диалог с преподавателем, длившийся до самого конца лекции. Они спорили до хрипоты о Ницше, они обливали помоями Фрейда и Юнга, они разбирали поцитатно Аристотеля… Остальные студены, уже привыкшие к этим умственным баталиям (и, что уж говорить, с нетерпением их ждущие), заранее приготавливали попкорн и содовую, а также блокноты и ручки — время от времени оба оппонента выдавали такие фразы, что только под запись оставляй.       В конце концов Цзю, осознавший, что таким образом весь остальной курс философии пройдет у этого потока мимо, огорчил студентов тем, что стоическим образом на Ло Бинхэ внимания за всю лекцию так и не обратил.       Но все же не удержался и оставил того после пары на личный разговор.       Теперь проходя по коридору третьего этажа после первой пары в четверг можно было заметить груду молодых людей с попкорном и блокнотами, столпившихся у двери одного из кабинетов. Из-за которой доносились два голоса, наперебой спорящие о философии.

***

      Время летело словно ястреб в свободном падении за бесконечными лекциями, проверками работ и разговорами о философии (и теперь уже не только). Незаметно пришла пора сезона дождей. Это время в году Шэнь Цзю ненавидел даже больше, чем все остальные. Он был из тех людей, что заболевали лишь от одного чиха в свою сторону или из-за чуть промокших ног, а потому уже предвкушал все прелести насморка и зуда в горле.       Сейчас, стоя под навесом у выхода из университета и смотря на скатывающиеся с него крупные капли дождя, вторящие звуку льющейся с неба воды, он проклинал все на свете. А в первую очередь своего мужа и его работу.       Цинъюань не приедет. У Цинъюаня появились какие-то неотложные дела в государственном совете, поэтому он не сможет забрать Шэня.       Цзю не желал ничуть стоять под этим навесом до поздней ночи. Но вариантов было немного: пойти пешком, поехать на общественном транспорте или заказать такси. Второй вариант он отмел сразу же: во-первых, транспорт в это время дня был загружен донельзя, и поехать на нем означало почувствовать на себе все прелести бытия шпротой в консервной банке; а во-вторых, на общественном транспорте ездило огромное количество переносчиков всякой разной заразы — утраивать свои шансы заболеть Шэнь уж точно не хотел. Оставалось два выхода, одинаково для него неприятных. Прогулка по такой погоде (пусть и с зонтиком) обещала обязательно промокшие ноги и все за этим следующее. А на такси Цзю не ездил принципиально: он совершенно не горел желанием находиться в одной машине с незнакомым человеком, а поскольку Шэнь был еще и супругом политика, персоной публичной, дело легко могло приобрести опасный оборот с тухлым запашком похищения.       Однако решение (казалось бы) пришло откуда не ждали.       — Профессор Шэнь, погода сегодня просто ужасна, не так ли? Может, вас подвезти?       Когда преподаватель поднял глаза, отвлекаясь от рассматривания большой лужи у ворот, он увидел перед собой широкую грудь, обтянутую черной кожей. Переведя взгляд еще чуть выше, Шэнь встретился глазами со своим «самым любимым» студентом Ло Бинхэ. Тот, не изменяя себе, прожигал преподавателя взглядом охотящейся пантеры и растягивал губы в ухмылке.       Шэнь долго всматривался в чужое лицо, взвешивая все «за» и «против». Студент терпеливо ждал, покручивая на пальце ключи от машины. Шэнь долго выстраивал в голове математические схемы (нисколько не мучаясь, правда, этической стороной проблемы)…       И, пренебрежительно фыркнув, вышел под дождь, намереваясь добраться до дома на своих двоих.       А что, он тоже мог быть непредсказуемым!       К тому же Ло Бинхэ вел себя так, будто перепутал профессора с одной из своих подружек. Да кто он такой, чтобы бросаться столь непристойными предложениями перед своим преподавателем! Что, думает, потрепались по душам пару раз, и ему все дозволено? Не тут-то было! Шэнь не из тех, кто так легко попадает под чары всяких молодых красавчиков в дорогой одежде и с улыбками нахальными! У него есть гордость!..       Следующим вечером Цинъюаня, как на зло, снова задерживают на работе. Ло Бинхэ уже тут как тут — дожидается профессора у входа, крутя брелок от ключей между своими гребанными длинными пальцами. И Шэнь, шмыгая носом после вчерашней прогулки под дождем и прожигая студента суровым взглядом, на его предложение подвезти соглашается. И делает он это не из-за того, что Ло Бинхэ выглядит слишком заманчиво с этими его кудрявыми волосами и хитрющими глазами! А исходя из соображений собственного комфорта! Все-таки, болеть он не любит.       На лице Ло Бинхэ явно читается торжество, и он делает приглашающий жест в сторону парковки, придерживая над преподавателем свой зонт. Студент приводит его прямиком к черному мерседесу. Тому самому черному мерседесу. Шэнь мысленно ухмыляется — все же судьба иногда подкидывает презабавные совпадения.       Внутри салон пахнет новой кожей — и запах этот ощущается во много раз приятнее морского бриза, царящего в машине Юэ. Из магнитолы доносятся плавные звуки инди-рока. Бинхэ сразу предупреждает преподавателя, что тот может переключить на любую радиостанцию, какую захочет. Но Шэнь против звуков гитары ничего не имеет — лишь бы не приевшийся джаз, который так любил его муж.       Капли дождя разбиваются о стекло, отражая неоновые цвета вечернего города. Инди-рок сменяется металлом, затем включается поп 80-х… плейлист Ло Бинхэ столь же хаотичен, как и хозяин машины. Тот не забывает следить за дорогой, но большее внимание, конечно, уделяет своему пассажиру. Шэнь не успевает понять, что происходит, но уже увлеченно обсуждает со студентом одну из последних вышедших мелодрам, которая обоим показалась до безумия смешной и абсурдной в своем стремлении любыми способами выбить из зрителя слезу. Шэнь не признается даже самому себе, но ему действительно иногда не хватает подобных ленивых разговоров в дороге — Юэ всегда очень сильно сосредотачивается на вождении и едва ли обращает на него внимание.       На Цинъюаня сваливается еще больше работы (и неудивительно, не за горами назначение нового министра, на пост которого метит Юэ), поэтому тот не в состоянии забирать мужа из института весь следующий месяц.       Не то чтобы Цзю очень огорчен этим. Теперь у него появился личный водитель в лице одного страшно привлекательного студента. Единственное, что беспокоит преподавателя — возможная слежка папарацци, которые могли бы для своих желтых газетенок понаписать всякого о супруге политика Юэ и его ежевечернего нахождения в чужом черном мерседесе. А в один из вечеров Бинхэ, узнав об опасениях профессора, рассказывает тому о своем отце-политике, который так печется о репутации сына (а скорее о своей), что подкупил либо запугал всех папарацци, что могли бы за ним следить. Теперь Цзю (хоть у него и появляется несколько вопросов о таинственном папаше) успокаивается. И продолжает наслаждаться жизнью.       И, не подумайте, Цзю не дурак — он давно догадывается о намерениях парня на его счет. Они становятся кристально ясными, когда Бинхэ в один из вечеров останавливает машину у дорогого ресторана. Естественно, без какого-либо предупреждения.       — Стоит ли мне расценивать этот ужин как свидание? — бросает Цзю, крутя в пальцах бокал белого вина.       — Только если вам этого хочется… — улыбается в ответ Бинхэ. — Если пожелаете, можем посчитать это благодарностью за чудесное ведение лекций. Или же за дружеские посиделки.       — Первое звучит как какая-то взятка, второе… мы не настолько близки, чтобы называться друзьями, Ло Бинхэ… — Цзю закатывает глаза и допивает бокал одним глотком. — Так что слово «свидание» меня вполне устраивает.       Бинхэ смотрит на него с долей восхищения в глазах… и с еле сдерживаемым желанием. Шэнь улыбается ему дразняще.       Думал ли Шэнь Цзю еще несколько месяцев назад (тот самый Шэнь Цзю, что задыхался в бесконечном и безжизненном ритуале), что так легко позволит себе броситься в омут с головой? Осудил бы он столь очевидную (уже) измену Цинъюаню? Цзю из настоящего без сомнений отвечает на оба вопроса «нет». Сейчас он осознает, насколько попросту устал от своей жизни. Эта усталость копилась в нем уже не первый год, порождая собой злобу на все вокруг — и на мужа в первую очередь.       Поэтому Шэнь решил ни в чем себе не отказывать. Хороший собеседник? Красивый мужчина? Который еще и обещает интересный досуг? А почему бы и нет?       Было ли это его своеобразной местью Цинъюаню?       В каком-то смысле да.

***

      В следующий раз Ло Бинхэ везет его в кино. Будем честны, такого поворота событий Шэнь никак не ожидал. Хождение по кинотеатрам — это все-таки занятие для бедных молодых людей, а ни одним, ни вторым Цзю себя не считал. Когда он в последний раз был в кино? На втором курсе университета, кажется. Поэтому к этому «недо-свиданию» преподаватель относится изначально весьма скептично.       Но Ло Бинхэ, как всегда, разрушает любые его ожидания. Они идут на какую-то мелодраму, подобную той, о которой разговаривали недавно. Весь сеанс они громко обсуждают творящееся на экране, поражаясь бездарности режиссера, сценаристов, актеров и прочих участвовавших в создании этого нечто. Люди недовольно оглядываются на парочку, бросают злобные взгляды — но тем от этого только веселее. Цзю осознает, что давно так не смеялся, как в эти два часа. И даже признает, что поход в кино — это не так и плохо.       Каким-то непонятным для Шэня образом Бинхэ удается заполучить его номер (черная магия и гипноз, не иначе). И теперь студент от нечего делать написывал преподавателю, врываясь в его ежедневную рутину. Стоит отдать должное, тот не опускался до слащавых банальностей вроде бесконечных «доброго утра» и «сладких снов» в переписке (за что Шэнь был бесконечно ему благодарен). Нет, сообщения Бинхэ писал только содержательные и, надо сказать, интригующие. В любое время дня он мог прислать какую-то небесполезную статью по философии (которые Шэнь все равно ради приличия обзывал полным научным дном), остроумную шутку (которые с поразительной частотой заставляли вечно хмурого преподавателя улыбнуться) или наблюдение за одним из профессоров (а перемывать кому-то кости Шэнь, оказывается, очень даже любил). Также Бинхэ обладал какой-то сверхспособностью моментально отвечать на сообщение от преподавателя в любую минуту. Поэтому теперь, просыпаясь в пять утра, Шэнь от скуки завел себе привычку с полчаса переписываться со студентом.       Так проходит несколько месяцев: Юэ, все еще погруженный в работу, чуть ли не ночует в своем кабинете, а его муж проводит почти все свободное время с молодым любовником. Но несмотря на то «определение», что давал Цзю их с Ло Бинхэ отношениям, ни до чего серьезного они на всем протяжении встреч так и не дошли. Шэню казалось, что Бинхэ из тех людей, что уже на первом свидании пытаются затащить объект страсти в постель, и ожидал от него соответсвенного (и даже готовился обороняться до последнего). Однако… прошло несколько месяцев, и студент ни разу даже не попытался его поцеловать. Шэню могло бы подуматься, что молодой любовник его просто не хочет. Но он же не дурак — те взгляды, что бросал на него Бинхэ, интерпретировать превратно нельзя было ни в каком случае. Так в чем же было дело?       Эта загадка нашла свое решение в одну теплую ночь в нескольких километрах от Пекина.       Что они делали за городом в столь позднее время? Что ж, очевидно смотрели на звезды… В этот раз Бинхэ решил проявить свою романтичную сторону, поэтому отвез своего преподавателя на пикник под ночным небом. Двое сидели на пледах и пили вино, лениво переговариваясь обо всем на свете (и их, пожалуй, можно было бы счесть за влюбленную парочку). Студент был как всегда обходителен и вежлив, одновременно будто пытаясь своим взглядом воспламенить плащ на теле собеседника. Шэнь лишь внутренне хмыкал, улыбался хитро и продолжал находить темы для разговоров в своем полухмельном мозгу. Он-то все понимал: природа, звезды, вино, вокруг никого — идеальная возможность для Бинхэ сделать что-нибудь. И намеренно обрубал все попытки на корню. Его эта игра забавляла.       — И все же, — произносит Шэнь, отпивая еще немного вина из бокала (белое полусухое — запомнил же, зараза, что он любит), — как так получилось, что человек, разбирающийся… не так, скажем, отвратно, как остальные, в философии, не может процитировать ни единого афоризма Конфуция? Его ведь, если я не ошибаюсь, заставляют учить еще до школы.       Этот вопрос действительно тревожил мозговые извилины Шэня еще со дня их знакомства. Как Бинхэ, не ответивший ни на один легчайший вопрос на первой посещенной лекции, уже через пару недель свободно рассуждал о труднейших для понимания темах?       В ответ студент лишь усмехнулся и произнес:       — Если в человеке естество затмит воспитанность, получится дикарь, а если воспитанность затмит естество, получится знаток писаний. Лишь тот, в ком естество и воспитанность пребывают в равновесии, может считаться достойным мужем.       И, пока Цзю пытался сложить в своей весьма пьяной голове два и два, продолжил.       — Профессор, если я не ответил ни на один ваш вопрос при первом нашем разговоре, это вовсе не значит, что я ничего не знал. Может, я не хотел показаться выпендрежником или заучкой. Ну, или просто хотел подразнить вас…       Шэнь почувствовал, как начинают гореть его щеки, а волосы подниматься дыбом — высшее проявление неудовольствия. Он моментально выдернул руку из чужой (и когда только успел, наглец?) и в знак своего негодования ударил пару раз раскрытой ладонью по плечу студента. На свое праведное возмущение он получил лишь скалящуюся улыбку и низкий смех.       — Вот уж у кого воспитанность никогда не затмит естество.       Теперь Шэнь планировал все оставшееся время их встречи сидеть, повернувшись гордо выпрямленной спиной к собеседнику и показательно не произносить ни слова. Возможно, и всю следующую неделю… или месяц.       Но «дикарь» решил иначе.       — Профессор, если вы будете сидеть вот так, спиной ко мне и к еде, то не сможете попробовать десерт, который я сделал для вас.       Это был нечестный прием. Сладкое Шэнь любил, а Бинхэ создавал десерты, словно бог. Не попробовать один из них было бы воистину упущением всей жизни. Поэтому Шэнь решил отложить свои грандиозные планы по игнорированию самого существования студента на потом.       Когда преподаватель снова находился в благодушном настроении, похрумкивая десертом-безе, Бинхэ снова начал разговор:       — Теперь вы, профессор, ответьте мне, как так получилось, что вы, такой холодный и совсем недобродушный человек, стали преподавать?       — Интересный вопрос… с довольно банальным ответом. — Что ж, раз сегодня у них была ночь откровений под звездами, Шэнь, пьяный и немного счастливый, решил тоже быть честным. — Цинъюань надоумил меня. Как видишь, преподавание никогда не было работой моей мечты. На самом деле я ненавижу всю эту бумажную волокиту, тупое начальство, коллег и не менее тупоголовых студентов. После университета я думал стать критиком или писателем… Но Юэ настоял, что это работа непостоянная, а нам нужно бы осесть, остепениться и стать более… рациональными. Что же, я, как всегда, повелся. И вот где я теперь, хах…       — Так… что мешает вам уволиться? А потом уехать куда-нибудь на Бали, постигать просветление? Мне казалось, так делают многие жены богатых политиков и бизнесменов в наше время…       Шэнь почти спокойно проглотил сравнение себя с женой бизнесмена. И задумался. А действительно, что ему мешало?..       — Я привык к такой жизни, к рутине… — пожал плечами он, снова отпивая из бокала.       — И вы никогда не хотели ничего изменить?       — Мне было как-то все равно…       Цзю не заметил, когда Бинхэ оказался так близко к нему. Большая теплая ладонь накрыла его тонкую и изящную кисть, горячее дыхание опалило щеку. В его глазах снова было черно, и словно костер в ночном лесу, в них горело что-то дьявольское. Шэнь чувствовал себя мотыльком, летящим в объятья этого губительного огня, готовым раствориться и пасть обожженным пеплом к самым углям.       — Вам «было» всё равно? — хриплый шепот пробежался мурашками по шее преподавателя, замерев где-то в районе поясницы. — А сейчас что же?       А сейчас… Сейчас его жизнь уже неумолимо менялась. Оставался всего лишь один рубеж, который нужно было преодолеть, чтобы изменения стали безвозвратными. Лишь один поворот головы — в никуда. Одно столкновение взглядов — над пропастью. Одно движение вперед — и кубарем со скалы.       Губы сталкиваются с чужими, два хмельных дыхания смешиваются друг с другом. Поцелуй совсем не нежный — больше походит на борьбу за превосходство. Бинхэ рьяно отвечает и быстро перехватывает инициативу, кусая чужие губы до крови, врываясь языком в рот и хозяйничая там как полноправный владелец. Затем поцелуй замедляется и течет словно тихая река. Бинхэ приобнимает его за талию, прижимая ближе к своему горячему телу, и лениво водит губами по губам напротив. Он не скрывает довольства в каждом движении. Этот бесстыдник ведь специально ничего серьезного не предпринимал, лишь дразнил откровенно. Все ждал, когда преподаватель окончательно падет перед ним, когда сам, первый, поцелует его. Это была безоговорочная капитуляция. Белый флаг, а ля герр ком а ля герр.       Шэню кажется, будто он слышит где-то вдалеке звук фанфар и видит взрывающиеся цветы салютов. Кому они адресованы: Бинхэ ли, что таки покорил эту неприступную ледяную крепость, Шэню ли, что окончательно хоронил в этом поцелуе свою прошлую жизнь… Впрочем, так ли это важно, когда оба в плюсе.       И Цзю даже не хотелось сердиться на своего хитрого любовника. Целовался он все-таки просто потрясающе…

***

      Жизнь Шэнь Цзю вот уже пять лет была до смешного предсказуемой. Дома — гиперзаботливый муж, жизнь которого расписана по минутам, на улицах — вечный гул машин и разговоров ни о чем, в институте — до скуки педантичные и «правильные» преподаватели и не менее «идеальные» студенты (что в рот смотрят, глаза опускают и боятся сказать чего лишнего).       Все его существование — один сплошной ритуал вставания и засыпания, домашних обязанностей и милованиями с мужем, проведения лекций и проверки работ (разбавляемый иногда просмотром любимых третьесортных дорам). Но какая цель у него, этого ритуала? К чему приведет он в конце? К перерождению в мире еще более предсказуемом и цикличном? К обретению тайного знания? К вечной жизни в этом вечном дне Сурка?       Что-то подсказывало Шэню, что в его случае все закончилось бы ритуальным жертвоприношением. Его самого, видимо.       Он, наверное, даже начал потихоньку присматривать веревку покрепче или высотку покруче.       И тут в идущий свои чередом (и подходящий уже к своему концу) выстроенный и налаженный ритуал влетел мешающий фактор. Стирая меловую линию пентаграммы, опрокидывая котел с зельем и выбивая из руки ритуальный нож, в жизнь Шэня влетел один нахальный студент. С чудесными и лукавыми карими глазами.       Шэнь никому об этом не говорил (да и сам признавал с трудом), но Цинъюаня когда-то давно, шесть лет тому назад, он полюбил за глаза. Те у него были синие и напоминали своим мерцанием движение теплых южных волн. Они обволакивали и тащили туда, на глубину, где спокойно и безжизненно все вокруг. Где ничего не меняется вот уже тысячи лет. Тогда, шесть лет назад, Шэню хотелось этого спокойствия — в его жизни и так было достаточно хаоса. Еще хотелось, чтобы кто-то любил. Чтобы не как остальные (не как родители и бывшие друзья) — ненавистью на безразличие. И Юэ дал ему тогда и спокойствия, и любви своей (тоже тихой, словно дно морское) сполна.       А теперь… теперь все превратилось в это.       Теперь Шэнь, скрывшись с глаз мужа и его бесконечных собеседников на министерском балу, за какой-то нишей самозабвенно целовался с мальчишкой-студентом.       Ло Бинхэ был полной противоположностью Цинъюаня. И если в глазах второго перекатывало волны море, то во взгляде первого бушевало пламя адской бездны. Непредсказуемое и неостановимое, хаотичное и резкое, будто смех черта, жарящего на костре грешников. Манящее и губительное, словно поцелуй сирены. От него невозможно было скрыться, невозможно было не влюбиться в эти глаза…       Встречаться с Ло Бинхэ было подобно хождению по лезвию ножа. Но постоянная опасность того, что кто-то заметит их вдвоем, и тогда репутация и Шэня, и его мужа полетит к чертям… лишь заводила. Бинхэ сделал его адреналиновым наркоманом... да и сам таковым был. Тот однажды украл пачку сигарет с прилавка какой-то захудалой заправки. Сигареты горчили дешевым табаком и дым от них был отвратным на запах… Бинхэ курил их одну за одной, пока выжимал двести пятьдесят километров в час из своего черного мерседеса. Будто бы он был всего лишь мальчишкой-студентом, а не сыном политика и бизнесменом с несколькими миллионами долларов на счете. Будто бы он не мог при желании скупить к черту десяток таких заправок и десяток заводов по производству этих ужасных сигарет.       Краем сознания Шэнь понимал, что для Бинхэ он тоже как эта пачка сигарет — бессмысленная мимолетная прихоть; приз, факт обладания которым ценен больше его самого. Но, что же, пока горит этот дьявольский огонь в чужих глазах, пока сигарета продолжает пьянить его своим едким дымом… Цзю продолжит в этом пламени сгорать (и сгорит когда-нибудь окончательно).       Незадолго до окончания бала Бинхэ отвозит его в свой загородный дом на уже знакомом мерседесе. Юэ… занят работой, как и всегда, и ему нет совершенно дела до того, куда девается его муж, отговорившись головной болью. Ему намного интереснее спорить о новом законопроекте со своим вечным политическим соперником Таньлан-цзюнем. Собеседник же его ловит взгляд Шэня, уже направляющегося на выход, и подмигивает ему хитро. Давая молчаливо понять, что знает, что связывает его сына с ним. И что будет молчать… по крайней мере пока.       Внутри Цзю все еще кружится вихрем сомнение — а не было ли все, что происходило между ним и Бинхэ, лишь продуманным политическим планом отца и сына? Оно не успокаивается даже тогда, когда любовник целует его беспорядочно, относя на руках на кровать. Когда раздевает, покрывая поцелуями и ласками каждый миллиметр кожи. Когда шепчет грязные речи на ухо, перемежая их с комплиментами.       Шэнь думает, что наутро об их с Бинхэ связи будет знать вся пресса и вся общественность. Что наутро репутация его мужа будет растоптана — и над его сгорбившимся телом будут стоять, ухмыляясь, отец и сын.       Шэнь отдается своему любовнику в первый раз, но будто в последний — позволяя брать и брать его раз за разом до самого рассвета. Его кожа расцвечена укусами и засосами — свидетелями его падения. Его горло осипло от стонов и криков и выдает лишь неясные хрипы — чтобы даже оправдаться он не смог. Да и встать с кровати он завтра сможет едва ли. Словно на ристалище он будет на ней — дожидаться минуты казни.       Шэнь сгорает. Ему так хо-ро-шо. Он будто бы даже снова желанен. Будто бы даже снова любим.       Утром Шэнь просыпается где-то ближе к полудню от легких прикосновений к волосам. Он лежит на груди Бинхэ, и озорной блеск черных глаз обрывает что-то в его груди. Из приоткрытого окна не слышно щелчков камер и возбужденного гомона журналистов. На телефоне — лишь только сообщение от Юэ, спрашивающего о самочувствии. Спокойствие и гармония царят и в комнате, и в душе Шэня.       Этот несносный мальчишка вновь не оправдал его ожиданий.       За это Шэнь его, наверное, и… любил.

***

      Первым в их квартире просыпался Цинъюань. Когда в их квартире звенел заведенный на полшестого будильник, Юэ быстро выключал его, чтобы не потревожить сон своего возлюбленного Сяо Цзю…       Вот только под боком Юэ, вопреки обыкновению, мужа своего не обнаружил. Зато из-за двери ванной слышался шум воды, намекающий на нахождение Цзю там. «Что заставило Сяо Цзю встать в такую рань?» — мысленно недоумевал политик, сидя неподвижно на кровати.       Минуты текли быстро, как и капли воды в душе. Юэ безбожно опаздывал на свою обычную пробежку. Но продолжал сидеть, дожидаясь мужа. И дождался. Шэнь вышел из ванной комнаты распаренный и отчего-то улыбающийся алыми от горячей воды губами. Удивительное утреннее состояние для Сяо Цзю, всегда бывшего ночной птицей.       — Цинъюань? — поднял бровь тот, замечая сидящую на кровати фигуру. — Почему ты еще дома? Я думал, у тебя утренняя пробежка?..       — Сяо Цзю, отчего ты проснулся так рано? — с беспокойством спросил Цинъюань в ответ, игнорируя реплику мужа. Он чувствовал себя несколько выбитым из колеи. Утро только началось… а уже как-то неправильно…       — Пф, как будто рано вставать — это противозаконно, — закатил глаза Шэнь, вытирая длинные волосы полотенцем. — Если ты-таки не собирался сегодня бегать, то душ свободен.       С этими словами он отвернулся от мужа к шкафу, намереваясь одеться. Юэ, посмотрев на часы и поняв, что время пробежки действительно уже почти прошло, направился в душ.       Когда пришло время готовить завтрак, часы показывали привычные без десяти минут семь. Юэ слегка вздохнул, погружаясь в ощущение приятной рутины, поджаривая яйца на сковородке и параллельно готовя кофе. Сегодня будить Сяо Цзю от него не требовалось по понятным причинам, и от этого мужчина слегка грустил, уже скучая по очаровательному виду сонного мужа. Тем не менее Цзю не спешил показываться из комнаты, а потому ровно в ту минуту, когда Цинъюань обычно шел будить возлюбленного, он приоткрыл дверь спальни, чтобы застать того… сидящим на кровати и усердно что-то набирающем на своем смартфоне. На губах у него цвела несмелая улыбка. Одет же мужчина был тоже как-то непривычно… волосы вместо тугого пучка были заплетены в длинную косу, зелёные глаза не были прикрыты стеклами роговых очков, а вместо белоснежной рубашки Шэнь надел бирюзовый кардиган, слегка спадающий и открывающий вид на белоснежную кожу плеча и очаровательную родинку. Улыбка, завершающая этот совершенно необычный образ, слегка смягчила черты его лица и придавала всему ему ореол какой-то легкости, свежести.       «Насколько же я был погружен в работу, что не заметил за ним таких изменений?» — думал Цинъюань с некоторым нервным удивлением.       — Сяо Цзю, поднимайся, я уже готовлю нам завтрак. — Все же выдохнул он с привычной улыбкой, обращаясь к мужу.       Тот, даже взгляда на него не подняв, кивнул. Цинъюань в какой-то прострации вернулся обратно на кухню, когда в дверь позвонили. Утро становилось все удивительнее с каждой секундой. Кто мог пожаловать к ним так рано? Было ли это что-то срочное? Какая-то беда или просто соседи?..       Но за порогом оказался всего лишь доставщик цветов. С огромным букетом белоснежных лилий наперевес.       — Здесь ли проживает мистер Шэнь Цзю? — спросил доставщик, прочитав имя на бумажке.       — Да… — только и успел вымолвить Юэ, как сбоку от него плавно проскользнула фигура его мужа, принимая букет и расписываясь в нужных бумагах.       Лилии пахли удушающе, но, несмотря на это, Шэнь тут же ткнулся носом в цветы, прикрывая глаза в какой-то тени блаженства. С этим букетом в тонких руках он выглядел как-то по-особенному нежно и хрупко. Таким его Юэ не видел, надо признаться, уже давно. А, собственно, как давно он сам дарил мужу цветы? Как давно он дарил ему хоть что-нибудь кроме извинений в большом количестве работы?       — Эти цветы, они от твоих студентов? — осторожно спросил Цинъюань.       — Да… не так давно я очень помог одному своему… студенту. Наверное, это от него.       Цзю носился с букетом еще минут десять. Но затем, вдоволь нанюхавшись цветочной пыльцы, поставил его в вазу, а сам — умчался на работу, бросая что-то о делах и что доехать до университета он и сам в силах. Яичница ожидаемо подгорела до горькой черной корочки, кофе окончательно остыл… А Цинъюань чувствовал себя полностью потерянным.       Весь день у Юэ все валилось из рук: он опоздал куда только мог, сорвал подписание двух важных законопроектов, пролил кофе на министра здравоохранения, накричал на секретаршу, перепутавшую его расписание… А Сяо Цзю, как назло, не отвечал ни на одно его сообщение, а звонки — сбрасывал. Казалось, будто уютный мир Цинъюаня трещит по швам.       Вечером он купил букет роз и шампанское, заказал ужин из ресторана и направился домой, намереваясь улучшить день прекрасным вечером в компании любимого мужа.       Квартира встретила его темнотой и гробовой тишиной.       На столе, рядом с пустой вазой, он обнаружил… открытку с острова Бали. И документы на развод.