Ликорисы у его лица

Этим утром Киришима проснулся с желанием отрубиться на сутки снова. Этим утром Киришима долго смотрел в потолок с опухшим лицом и решил подняться с постели только через долгий час. Планирование утром, наверное, невольно въелось ему от Бакуго, потому что он всегда вставал раньше, ещё раньше, если знал, что будет дольше лежать с Киришимой в постели. Киришима дал себе время подумать и это заставляло фантомную язву под рёбрами жечь его кости и кровь. Он трёт лицо, садясь, и не двигается так ещё пять минут, пока будильник не срабатывает снова. Бакуго вставал с первого раза, но почему-то всегда ставил в телефоне несколько противных звонков. Может, это для Киришимы? Он всегда давал ему поспать дольше. Он этого не узнает. Киришима чистит зубы, смотря в разбитое зеркало — ещё не успели починить —, и хмуро замечает, как комната за его спиной просела тоской, серостью и болью. Выдох. Судорожный. Если он переживёт этот день, то переживёт остальные. Так ведь? Он сам надевает чёрный костюм, даже застёгивает пиджак, пряча рубашку, и волосы собирает в один низкий хвост. Ему кажется, что друзья не хотели бы видеть его таким, но это первый раз, когда Киришима не может выглядеть лучше кого-либо. У него нет сил выглядеть лучше кого-либо. Они это поймут, не так ли? Мина его молча обнимает за плечи в коридоре и шёпот её сожалений отдаёт неразборчивым гулом в уши. Он ощущает её руки, её тёплые, прижатые к плечу щёки, но сильнее всего он ощущает лишь то, как она прячет его от мира, когда говорит, что будет рядом всё это время. Денки зачем-то ему слабо улыбается, мол, смотри, я тебя поддержу, но у него глаза такие же опухшие и красные, и он долго не может смотреть на Киришиму — отворачивается и закрывает глаза ладонью, стискивая зубы. Киришима его не будет обвинять в том, что он не может. Мина не плачет ради них и Эйджиро чувствует это сильнее всего. Мицуки Бакуго обнимает его до стиснутых плеч крепко, когда видит, и ничего не говорит. Она не обвиняет, она не извиняется, она не плачет и не хрипит то тихое сожаление, которое он слышит весь день. Она держит его в своих руках и он чувствует запах Кацуки, когда утыкается ей в плечо и закрывает глаза. На макушке он ощущает ладонь Масару Бакуго и почему-то это выбивает из лёгких тихий выдох. Ему хочется разрыдаться до мерзкого громко, потому что грудь сдавливает отравляющая дыра, не позволяющая дышать полно. — Мы тебя любим, — тихо шепчет Масару, обнимая Эйджиро сбоку. — Пожалуйста, приходи к нам иногда. Он может им только кивнуть. Он давит кривую улыбку, когда они отстраняются и уходят к первым скамейкам, а сам он так и остаётся смотреть на одноклассников и каких-то взрослых людей, ему незнакомых. Все они сидят в одном месте, все они тихо шепчутся между собой, но все они смотрят только в одну сторону. Он тоже туда смотрит. На гроб Кацуки Бакуго с разорванным сердцем. Мина и Денки сжимают ему ладони, будто от чего-то пытаясь удержать. Он не слушает длинный рассказ о невероятном герое, который сражался с Шигараки. Он не вслушивается в речь выходящих, которые говорят о Кацуки с улыбкой, сдерживая слёзы. Он чувствует на себе взгляд одноклассников и не двигается даже когда друзья встают отдать телу Бакуго пару белых холодных цветов. Киришима сидит, смотря мимо чужого гроба даже когда Денки оборачивается, проверяя, пошёл ли Эйджиро за ними. Даже когда он зовёт Киришиму. Но Эйджиро встаёт, идёт за ними и берёт один цветок грубыми пальцами, чтобы оставить бутон белых у чужих щёк. Мина что-то тихо шепчет Кацуки, склоняясь к его лицу и сжимая руку. Денки извиняется перед ним, утирая рукой глаза и спешно уходит, поджимая губы. Здесь остаётся только Эйджиро. Рядом с ним. И дальше — мир за его спиной перестаёт существовать. Все лица и люди за его спиной, все скамейки и стены становятся чёрным пятном, когда он смотрит на спокойное бледное лицо Бакуго Кацуки. За его спиной космическая и пугающая чёрная дыра, а он моргает над чужим вечно спящим телом, ощущая жжение в глотке. Кацуки всегда было жарко ночью и очень холодно утром. Он путал с Эйджиро ноги, вжимаясь в спину, и бубнил что-то о том, как важно встать здесь и сейчас за пробежку. И, если ему было холодно, то щекой он всегда оттирался тёплой, тихо и никому непонятно шепча Эйджиро о том, как он ему всё-таки нравится. Киришима хочет проверить. Киришима оставляет цветок у родного лица и мимолётно, почти неощутимо ведёт костяшками по впалой щеке, криво улыбаясь в предвкушении разрушенной жестокой шутки. Киришима ждёт тепла и открытых сонных глаз, но у Киришимы только уголки губ спадают вниз и он одёргивает спешно руку. Потому что щёки Бакуго Кацуки были холоднее кусачего льда. Потому что Бакуго Кацуки не открыл глаза. Так и остался лежать в цветах белой смерти, будто ничего не произошло. Киришима поджимает губы, понимая, что задерживается дольше остальных, но ему хочется потрепать Кацуки за плечо, хочется разбудить его, может, позорно заплакать, но заставить проснуться. Снова пойти в горы, снова обменяться браслетами, снова дремать вместе в долгий дождь и сплетать пальцы. Эйджиро хочется поступить эгоистично: украсть его, сжать в руках, найти причуду, которая может оживить его. Такая ведь есть, правда? Есть ведь? Но он прикрывает глаза, поправляя чужие волосы, и низко склоняется к лицу, запоминая его таким. — Я люблю тебя, — тихо шепчет в чужое лицо и будто ждёт знакомый фырк и хмурые брови, да сдавленное: «вообще-то, я тебя тоже», но Киришима только тонет в тишине, где нет ни чужого ворчания, ни рыка, ни дыхания. Он слышит только себя. Он выдыхает и отстраняется, тяжело опуская веки, и молча уходит назад. Из черноты появляются чужие лица, которые смотрят на него, но сам Киришима следит только за гробом Бакуго. Что же. Он так и не поднялся. А Киришима пережил этот день. Значит, он переживёт и следующие.