твой человек

      Хелейна на себя в зеркало смотрит. Отражение блеклое, словно подтертое ластиком-клячкой недовольного художника, что бросил попытки создать идеал. Лишь фиалковые глаза блестят на контрасте. Она оправляет любимый оливковый свитер, касается алой шерстяной юбки ниже колена, стряхивая прилипший сор и убирает светлые волосы в небрежный пучок, после нанизывая на тонкие пальцы антрацитовые кольца. С сегодняшнего дня — можно. С сегодняшнего дня — они вдали от столицы, внимания папарацци, грандиозных бизнес-планов по продвижению и развитию компании от матери и деда, что плотно держат руль, не позволяя Дому Таргариенов затонуть из-за затяжной болезни отца. Ведь скоро бразды управления заберет Эйгон. А им как и положено, придётся сверкать на обложках глянца, давая интервью о каждой подробности своей жизни для удовлетворения интересов общества, жаждающих сенсаций. — Каково это? Принадлежать к столь известной фамилии имеющей такую власть? — Это почётно. Больно. Но это потом-потом. Сейчас же месяц общих каникул в Винтерфелле — северном крае, что выстужает льдистыми ветрами уже с начала сентября, заставляя кутаться в пальто. Для них, летних детей Королевской Гавани, это до сих пор непривычно. Удивительно даже. Но поместье Старков для них с детства синоним свободы, а дядя Рикон, тот самый отец, которого им никогда не позволяли узнать в своей жизни. Она из ванной выходит первым делом натыкаясь на Эйгона, что сидит на подоконнике, свесив ногу вниз, и рисуя что-то в скетчбуке. Он голову вскидывает тотчас же, окидывая её взглядом, губы растягивая в привычной ухмылке: — Выглядишь как ведьма, но крайне обворожительная. — Не боишься, что возьму и заколдую? Или же прямо сейчас напророчу тебе что-нибудь этакое? — она смеётся, ерничает над своей же особенностью состоящей из одной лишь чистой логики и мышления, которую их суеверная мать отчего-то возводит в родовую мистику переходящую от одного Таргариена через поколения к другому. — Не чуть. Ты слишком меня любииишь! — Эйгон растягивает последнее слово, а после сам заливается ответным смехом. А Хелейна замирает, с растерянной улыбкой на губах, стараясь момент в собственной памяти сохранить. Потому что сейчас Эйгон жив. В первые за всё это время свободен, и это ощущается в широком развороте плеч, что больше не придавлены тяготами семейных обязательств и надежд, во взгляде таких же фиалковых глаз, что смотрят теперь же лишь прямо, привычно не отводя в сторону, словно пытаясь скрыться. Она взлохмачивает его светлую чёлку, Эйгон в ответ фыркает, отдувается смешно и руку её перехватывает прикладывая к щеке, поверх накрывая своей. Ласка случайная, но нужная им обоим. Как благодарность без слов за присутствие, что позволяет ощутить как сердце в грудной клетке трепещет от бьющих эмоций. И это непривычно. Ведь страха, их общего верного спутника сейчас нет. — Пойдёшь со мной на прогулку? — Мне нужно закончить рисунок, но я обязательно прогуляюсь с тобой на днях, сестрёнка. Хелейна в ответ кивает, за дверь выходит, зная, что Эйгон вновь погрузился в рисование. Хелейна смотрит на свою руку, замечая на пальцах чёрные следы от пальцев Эйгона, испачканных графитовым карандашом.       Родовой цвет.

***

      Сад Старков, выполненный ландшафтными дизайнерами в старинном стиле семейной Богорощи, упоминая которой нашёл в одной из книг дядя Рикон, всегда вызывает в Хелейне восторг. Тут на секунду можно было представить себя героем. Принцессой, что томится в стенах, обязанная выполнять долг, ради чужой воли. Но сказка у этой принцессы идёт не по схожим канонам. Принцессу из замка обязательно спасает не принц, скорее дракон. Такой же, как и она сама, что даёт ей свободу без страха. Она выныривает из собственных фантазий, что вновь оживают, благодаря месту из детства, с удивлением отмечая для себя, что до чардрева она уже дошла. Около него всегда тепло из-за бьющих подземных источников, поэтому на Хелейне лишь свитер. Дерево было прекрасным в любое время года, но осенью, крона его, на фоне остальных грязно-желтых и коричневых листьев, что шуршали под ногами, а порой все ещё оставаясь висеть на практически голых ветвях, полыхала алым пламенем. Хелейна мимоходом касается серой коры дерева, пробегаясь кончиками пальцев, и садится на скамейку, раскрывая «Щегла», углубившись в чтение. — Замерзнешь. — на плечи в тот же момент, опускается чёрная куртка и обладателя её, Хелейна узнает лишь по одной отрывистой фразе. Эймонд садится рядом и Хелейна чувствует на себе его взгляд тёмный и жаркий, который будит у неё внутри первобытное. То, что записано в старых семейных легендах, где драконья кровь взывает к себе же подобному, а пламя томящееся в груди, рушащее внутренние границы собственноручно воздвигаемые, наконец-то усмирится, почувствуя схожесть. Эймонд её дракон. Противоречие на противоречии. Разящая валирийская сталь и бесконечная нежность в каждом действии по отношению к ней. Хелейну к нему тянет. В груди чувство скребещет, то, что всегда лишь ему. Она пыталась к другим, похожих ища, но не находила, всегда возвращалась, зная, что он ее ждет. Для них «всегда и навечно» — что-то из области тех самых легенд, столь любимых матерью и дедом. Но вот в чем ирония, они их никогда до конца не дочитывали, выцепливая только суть, для описания величия семьи, не зная, что для Таргариенов вечности нет. Для Таргариенов пламя и кровь, амбиции собственные, что практически всегда ведут к краху. Но рядом с Эймондом Хелейна верит. Он лицом зарывается в ее волосы, притягивая за талию к себе ближе, а она кладет голову ему на плечо. Кровь к крови, а ее дракон голову склоняет послушно, обещая с принцессой быть вопреки и навеки.