Выстрели

Пасмурные дома выглядели довольно печально, контрастируя с ярким закатным солнцем. Я надел наушники, заглушив невыносимые шумы улицы. Серый асфальт покрывали разноцветные листья, временами закручиваясь и пускаясь в никому неизвестный танец, инициированный спонтанными порывами ветра. Я поёжился — от холода осенней улицы не спасал даже горячий капучино, более того, он отдавал горечью и печалью от ностальгических воспоминаний, что окрасились ярко-алой кровью под гнётом последних событий. В наушниках играла спокойная музыка, однако глаза мои все так же были налиты кровью — ничего не помогало успокоиться и укротить вновь текущую в венах ненависть. Огромный шквал эмоций проносился внутри меня ураганом, застилая глаза. И как всегда этому послужила какая-то мелочь. Настолько маленькая, что уже и не помню, какая. Мои вечно развязанные шнурки были запачканы грязью и затоптаны собственными ботинками, впрочем, ничего нового. Завязывать эти грязные нитки, напоминающие нити старой швабры и мои волосы — уже давно осточертевшее мне занятие, которое для меня всегда было тягостью, — я просто-напросто не видел в этом смысла. Я снова брёл куда глаза глядят и не знал причины моих бессмысленных скитаний. Однако одна вещь была известна наверняка — бесцельное бродяжничество уж точно полезнее, нежели проводить недели и месяцы в квартире в полном одиночестве, отчаянии и злости (которая, к слову, не угасала от слова совсем). Дул попутный ветер, словно указатель, помогающий мне определять направление. Я, словно заблудшая душа, плыл по течению, которое заносит тебя в самые омерзительные и ужасающие дебри этого бренного мира. Я уже был готов, ведомый ветром, зайти в реку и утонуть, чтобы после смерти наверняка рассыпаться на фракталы и умирать, а, может, и бесконечно жить в таком же бесконечном самоподобии, однако меня остановила одна гребенная вещь. Рука. Я почувствовал, что кто-то держит меня за шиворот. Это была чёрная, словно моё прошлое, рука. Обернувшись, я увидел демона. Бес снова схватил и держал меня, прожигая несуществующим взглядом. Глаза. Моя самая большая фобия. Я, через силу глядя прямо на него, улыбнулся, прошептав: — Стен, это снова ты? Он кивнул, а я расплылся в улыбке. — Я соскучился, — промолвил тот, не открывая рта. — Я тоже. Прошу, унеси меня с собой. Я устал от этой жизни. Я устал прятаться ото всех, жить в постоянной неволе, злобе и страхе. — Хей, ну постой. Ты же на свободе — очнись! последние три года ты абсолютно свободен. Оглянись вокруг — ты ешь то, что ты хочешь, выходишь на улицу, когда вздумается, ложишься спать по собственной воле… И после этого ты говоришь, что несвободен? — демон удивлённо вскинул брови, а его глаза загорелись пламенем неземного цвета в знак недоумения. — Да. Стен, пойми, я имею в виду свободу духовную. Я прожил уже тысячи и тысячи жизней в тысячах разных обличий. Моей душе уже до боли надоело это бренное тело, что заставляет меня жить в несчастии и горечи. Я не хочу находиться в вечном поиске мнимой гармонии духовного и материального; я хочу взлететь птицей в небо, смотря на людей свысока. Или стать таким же демоном, как ты, и забирать души грешных. — Может, ещё раз подумаешь? — с поддельной надеждой спросил бес. — Нет. Я прошу тебя о смерти уже много лет. И сейчас я уверен — ты пришёл за мной в последний раз, и теперь уже окончательно. — Так уж и быть, — согласился демон. — ты сам хотел. Полетели, тебя радушно встретят в аду. Моё тело пронзила боль — рука беса превратилась в нож, который надрезал мне шею. Невыносимая боль лишала зрения и слуха, однако она продлилась недолго; как только я очнулся, я уже летел, устремившись вверх на крыльях из осенних листьев.