В другой раз

— Эй, Эрвин. Леви распахнул дверь — как обычно, без стука — и бодро шагнул в командорский кабинет. День подходил к концу, со своей работой он уже покончил и собирался в меру возможностей помочь с бумажками Эрвину, чтобы тот освободился пораньше. Они договорились улизнуть этой ночью в рощу — уйти поглубже, лечь на одной из полян, расстелив плащи, и валяться там до утра, смотря на звёзды в обрамлении колышущейся листвы, слушая пение птиц, которые сейчас, по майской поре, пели особенно звонко и красиво, и целуясь упоительно долго и бесконечно, потому что поцелуев с Эрвином всегда казалось мало. Каждый раз, как их губы соприкасались, Леви словно испытывал маленькую блаженную смерть — сердце замирало и останавливалось, воздуха не хватало, и всё, что он мог — это цепляться за Эрвина и льнуть ближе, чтобы сердца опаляли друг друга сквозь кажущиеся слишком хрупкими рёбра и плотную ткань одежд. Леви готов был ежедневно убивать по десятку титанов, если бы за это ему перепадал хоть один сладкий, мягкий поцелуй Эрвина Смита. Но поцелуи ему перепадали и безо всяких титанов — стоило просто прийти, облокотиться о стол, склониться вперёд, смотря в самые прекрасные в мире глаза — и Эрвин сам тянулся навстречу. Именно с этого Леви и хотел сейчас начать. Но вид Эрвина, когда он зашёл, спутал все планы. Тот сидел за столом, склонившись, обхватив голову ладонями, и шумно дышал сквозь сжатые зубы, так, словно испытывал сильнейшие мучения. — Эй, — обеспокоился Леви. — Опять чувством вины загнался? Эрвин вздрогнул от его голоса, опустил руки на стол и поднял замученное лицо. — Всё в порядке, Леви, — сдержанно отозвался он, пытаясь придать голосу хоть долю невозмутимости. — Ты что-то хотел? — Хотел узнать, почему ты выглядишь, как полудохлик, — фыркнул Леви и подошёл ближе. — На тебе лица нет. Эрвин и правда был бледен, как мел. Глаза потускнели, под ними проявились голубоватые полукружья, словно от недосыпа, а в белках полопались капилляры. Обойдя стол, Леви деловито коснулся высокого лба — тот был чуть влажным от испарины, но казался не теплее обычного. — Ты чего? — спросил он негромко, стараясь скрыть беспокойство, но озабоченность всё равно прозвенела в голосе расстроенной струной. Эрвин услышал это, и его взгляд на долю минуты ожил. — Я в порядке, — ответил он, смотря снизу вверх с нежной благодарностью. Загляни кто сейчас в распахнутую дверь — точно увидел бы это в пропитанном солнечным светом воздухе — недосказанность чувств была почти осязаемой. — Ты не в порядке, — возразил Леви строже. В лице Эрвина было сейчас что-то мученическое, и Леви невольно вспомнил маму. То, как она пыталась убедить его, что всё хорошо, что она непременно поправится — даже когда не могла уже ходить… — Не в порядке, — повторил Леви, всматриваясь в бледную физиономию; Эрвин стоически поджал губы. — Иди-ка в лазарет. — Нет нужды, — Эрвин качнул головой и, опустив голову, закрыл глаза ладонью. — Это просто головная боль. Пройдёт. Мне нужно закончить работу, и мы пойдём в рощу, как и собирались после ужина… кх… Прервавшись, он прикрыл рот рукой, словно испытывая тошноту. — Никуда мы не пойдём, — возразил Леви строго. — И работать ты в таком состоянии не будешь. А ну вставай. Иди полежи на диване. Чем занят? Жалобами? Я за тебя закончу. — Нет, я в порядке, — выдавил Эрвин, но на сей раз голос его подвёл, прозвучал слабо и обессиленно, и он, вздохнув, признался: — Ладно… Мне действительно плохо, но это не помешает мне работать или пойти с тобой в рощу. — Зато я помешаю, — грубо отрезал Леви. — Пиздуй на диван, пока я тебя не отнёс. Эрвин с утомлённым вздохом потёр веки, поморщился. Выглядел он действительно хреново. — Ладно, — нехотя согласился он. — Я прилягу ненадолго, но если будут вопросы — обращайся. Он поднялся, непривычно сутуло оперся о стол. Шагнул в направлении диванчика, пошатнулся — и Леви тут же оказался рядом, подхватил под локоть, поддержал, почувствовал сквозь ткань и жар большого тела, и нежеланный озноб. — Нет уж, — обеспокоенно определился он. — Иди лучше в спальню, Эрвин, и ляг как следует. Тут даже ноги не вытянуть. — Нет, — попытался возразить Эрвин. — Я в порядке, я сделаю всё, что обязался, и… — Эрвин! — Леви окрикнул резко, холодно, словно нерадивого новобранца, и командор замолк, подчиняясь властным интонациям. — Хватит меня дурить. После всего, что между нами было, ты ещё пытаешься притворяться? Думаешь, я не вижу, что тебе херово? Да ты выглядишь, словно тебя титан выебал во все дыры, а потом сожрал и выблевал! Эрвин виновато поджал губы. — Я… Да, мне правда плохо, — понуро признался он, прикрыв глаза. — Голова раскалывается. Тошнит немного. И знобит. Это всё, что ты хотел услышать, Леви? Во дворе красят лестницы — может, это из-за запаха. — Может, — согласился Леви и, вздохнув, потянул его к двери. — Идём. Видишь, правду не так сложно произнести. — Тебе тоже не помешало бы этому научиться, — на бескровных губах Эрвина промелькнула бледная тень улыбки. Леви промолчал — в этом засранец был прав. Некоторые вещи действительно упрямо не желали быть произнесёнными. Например, ему сложно было сказать: «Да, Эрвин, я потянул ногу, пошли в город кого-нибудь другого». Сложно было сказать: «Да, Эрвин, я всё ещё скучаю по маме». Сложно было сказать: «Да, Эрвин, я люблю тебя до одури». Потому что не хотелось показать себя уязвимым. Наверное, Эрвин сейчас боялся того же — выглядеть слабым. Он порой выдавал глупейшую мысль, что недостоин Леви — быть может, и теперь подсознательно давился ей, стыдясь того, что плохо себя чувствует. — Уймись. Пошли, — позвал Леви и потянул его за собой, придерживая за пояс. — Болеть не зазорно. Ты просто чувствительный к резким запахам. Идём ко мне в комнату. — К тебе? — вяло удивился Эрвин, шагая рядом. — Ко мне. Там тебя не станут искать. Отлежишься спокойно. Тебе нужно поспать. — Но я не закончил работу. — Эрвин. — И я обещал, что мы сходим в… — Эрвин. Эрвин покорно вздохнул. — Ладно, — утомлённо произнёс он. — Я вздремну, мне станет получше, и мы пойдём в рощу. А дела закончу на рассвете, просто вернёмся чуть раньше. — Дела твои я сам закончу, — цыкнул Леви. — И никакой рощи. Судя по виду, Эрвин очень хотел возразить. Ночной побег они планировали уже вторую неделю, но что-то неизменно мешало осуществить несложный план. То командора срочно вызывали в центральный штаб, то он засиживался со срочными отчетами чуть ли не до рассвета, то принимал в гостях заехавшего почесать языками и подвыпить Пиксиса, то вместе с исследовательским отрядом уезжал среди ночи на стену, чтобы проверить теории Ханджи о ночном бездействии титанов… Разумеется, каждый раз он испытывал чувство вины, что не сходил с Леви поваляться под звёздным небом. Леви ничуть не обижался — он был взрослым мужиком и умел трезво смотреть на вещи и ставить приоритеты. Но Эрвин всё равно упрямо упрекал себя. И то, что лето стремительно приближалось, а пора ночных птичьих трелей скоро должна была закончиться, беспокоило его куда сильнее, чем он хотел бы показать. Вот и сейчас он открыл уже рот, чтобы возразить — на сегодня ничего не планировалось, они были свободны, могли лежать под звёздами хоть до рассвета, и то, что по его вине предприятие снова находилось на грани срыва, его явно не устраивало. — Тебя знобит, — отрезал Леви, не дав Эрвину сказать ни слова на этот счет. — Иди ложись. Немедленно. А в рощу в другой раз сходим. "В другой раз"... Они повторяли это ежедневно почти две недели, потому что на такую несложную, бесхитростную вылазку — а назвать это свиданием оба упорно не решались — не хватало то сил, то времени. И сейчас причина отложить поход снова была слишком веской, чтобы закрыть на неё глаза. Эрвин закрыл рот, вздохнул, но промолчал — быть может, устыдился, что с ним обращаются, как с ребёнком. А может, понял, наконец, что Леви ясно видит его состояние и не считает его из-за этого более слабым, ничтожным или недостойным. Подчинился, но в коридоре всё же отстранился. — Я сам дойду, — пояснил он. — У меня болит голова, но с ногами всё в порядке. Леви кивнул, но на всякий случай проследовал за ним до лестницы и проводил зорким взглядом вниз по ступенькам. * * * Голова и вправду раскалывалась. Прокравшись в спаленку Леви и заперев дверь изнутри, Эрвин разулся, повалился на кровать и застонал. Он ненавидел болеть, ненавидел слабость и беспомощность, но сейчас в висках гудело так, что в последние полчаса он с трудом разбирал буквы перед глазами и едва ли написал несколько внятных строк. Леви был слишком заботлив, потребовав, чтобы он отлежался, и слишком великодушен, предложив собственную комнату. В командорской спальне его наверняка бы стали искать, мучить расспросами, доставать заботой. Стоило сломать палец или получить хоть небольшую рану — весь Разведотряд вставал на уши, вплоть до слухов, что Эрвин Смит находится при смерти, и завтра всех сожрут титаны. Смешное и нелепое преувеличение, но Эрвин был рад, что сейчас у него есть всё, что нужно: подушка под головой, покой и тишина. Окна спален выходили на восточную сторону, в отличие от окна командорского кабинета, и здесь совсем не пахло краской. Лишь едва ощутимо тянуло ароматами травяных чаёв и — ещё слабее — чаем настоящим, дорогим, привезённым из столицы и откупориваемым лишь по исключительным случаям. Банки со своими сокровищами Леви хранил в прикроватной тумбочке вместе с иными немногочисленными мелочами, но эти запахи не раздражали — напротив, успокаивали, хотя и не помогали унять боль. Та зудела неутолимо, словно в мозг вгрызались с двух сторон жирные, мерзкие крысы, и Эрвин скрючился на узкой койке, обхватив голову руками и массируя виски в надежде, что это прекратится. Ему отчего-то стало холодно, хотя дни стояли жаркие и солнечные. Повозившись, он вытянул из-под себя угол колкого шерстяного покрывала и накрыл им плечо. В горле сбился ком, череп стянуло стальными тисками. Он провёл в мучениях какое-то время, потом в двери тихо скрипнул ключ, та отворилась, и внутрь скользнул Леви с подносом в одной руке. — Хреново? — скорее, утвердил, чем вопросил он. — Угу, — честно простонал Эрвин. — Сядь, я порошок принёс из лазарета. Выпей-ка. Эрвин, сглотнув, заставил себя усесться на кровати. Виновато оправил сбившееся покрывало. Леви сделал вид, что не заметил — во всяком случае, упрёков от него не последовало. Подойдя ближе, он разместил поднос на тумбочке, отмерил из склянки ровно ложку порошка в стакан с водой. Эрвин принял лекарство из его пальцев с глубокой благодарностью. Он сам отчего-то не додумался сходить к лекарю за средством от головной боли, а Леви оказался готов на всё, чтобы её унять. Даже на то, чтобы пойти в больничное крыло на глазах у всех и попросить порошок. И наверняка сказал при этом, что лекарство — для него, а не для Эрвина, несмотря на то, что Леви всегда дорожил своим статусом неуязвимого человека без слабостей, и для себя бы в жизни не подумал пойти за таблеткой, как и признаться кому-то постороннему в том, что не может, к примеру, переносить запах краски. — Спасибо, Леви, — поблагодарил Эрвин, поднося стакан к губам. Лекарство оказалось тёплым и горьким, мгновенно осело на языке, неприятно потекло по горлу. — Ох... — Сам бы сходил, — буркнул Леви, поведя плечом. Вернувшись к двери, запер её, снова приблизился и присел на край подоконника. — Или взял бы документы и ушёл работать в другое место, чтобы не нюхать эту химозу. — Я… Заработался и даже не подумал, — ответил Эрвин, допил лекарство и поморщился, глотая остатки неразмешанного порошка. — А надо думать, — Леви принял у него стакан, покрутил в пальцах, кивнул на чайничек. — Я ещё мяты с чабрецом и пустырником заварил. Мне от головы всегда помогает. Правда, их надо час настаивать. Подождёшь, или так хлебнёшь? — Хлебну, — сдавленно ответил Эрвин. Он выпил бы что угодно, лишь бы головная боль ушла. А ещё хотелось убрать неприятный привкус лекарства изо рта. Леви нацедил из чайника половинку стакана и протянул — отвар оказался тёплым, поначалу чуть горчил, но потом лёг на язык непривычной сладостью. Эрвин потягивал его, и тепло, разливаясь по пустому животу, немного улучшало самочувствие. — И хлеба пожуй, как отживеешь, — сказал Леви, кивнув на поднос, где лежала половина ржаной булочки. — Ещё тошнит? Эрвин кивнул. — Из-за головной боли, — сказал он. Помолчав, поднял взгляд. — Прости, что не смогу сегодня пойти. Я надеюсь, до ночи боль пройдёт, но не хотел бы безосновательно обнадёживать... — В другой раз, — Леви сдержанно поджал губы и с пониманием кивнул. Подойдя к едва приотворённому окну, распахнул его пошире навстречу тёплому майскому вечеру. Эрвину показалось, что в комнате пахнуло холодом, и он поёжился, но возражать не стал. — Разденься и лезь под одеяло, — распорядился Леви. — И постарайся заснуть. Дверь я запру. И покинул комнату, бросив напоследок краткий, заботливый взгляд через плечо. Эрвин вздохнул, допивая отвар. Казалось, лекарства ничуть не действуют, да и не смогут помочь — голову словно бы сдавил двумя пальцами титан, и она вот-вот готова была треснуть, лопнуть, сплющиться, как раздавленное сапогом яблоко. Подчинившись указаниям, он стянул форму, кое-как развесил её на стуле, чтобы Леви не ругался за раскиданные вещи, и заполз под одеяло. Закутался по горло, закрыл глаза предплечьем, потому что от света становилось больнее, дышал открытым ртом и едва сдерживался, чтобы не скулить от боли. В такие моменты он как никогда сознавал, что слаб и не справится с возложенной на него ответственностью — где уж ему освобождать человечество от гнета титанов и лжи королей, если он не способен справиться с обычной головной болью. Все мечты и цели таяли, исчезая, оставляя в голове одно-единственное желание: чтобы эти мучения прекратились. И чтобы Леви вернулся и снова прикоснулся ко лбу своими прохладными пальцами, избавляя от страданий и погружая в благодатное забытье. * * * Не имея иных неотложных дел, Леви направился в кабинет своего приболевшего начальника, дабы закончить его работу. Жалобы и претензии являлись для Эрвина нелюбимой частью документооборота, но Леви обожал эти писульки. Они не касались высокой политики, не содержали ни скрытого сарказма, ни трудночитаемых финансовых словечек, и представляли собой всего лишь краткие обращения подчинённых на тему чего-то, что их не устраивало. Такие документы сперва рассматривали командиры отрядов и, если речь шла о финансах, перенаправляли выше, на командорский стол. Обычно Эрвин разбирал их каждый день, но на этой неделе был слишком занят подготовкой к экспедиции и откладывал мелкие и не срочные хлопоты, так что бумажек скопилось штук десять. Учитывая, что каждая требовала фиксации в журнале, ёмкого ответа и оформления соответствующих решению приказов — работы здесь хватало. К тому же, лежащий рядом план экспедиции был не утверждён подписью — вероятнее всего, Эрвин ждал Леви, чтобы проконсультироваться с ним по каким-то моментам, и Леви рассудил, что должен вдобавок изучить схему и проверить списки солдат. Он почти всегда соглашался с расстановкой, определённой Эрвином, но иногда предлагал более оптимальные, на его взгляд, варианты. Эрвин неизменно к ним прислушивался, и Леви ценил это доверие, ценил то, что его мнение не было пустым звуком. Усевшись за стол, он подтянул к себе бумаги, взял грифельную палочку и погрузился в работу. День уже подходил к концу, и можно было надеяться, что Эрвин никому не понадобится, и не придётся даже прикрывать его, но сегодня все, как назло, решили заглянуть на огонёк. Сперва пришли парни, выпачканные в краске. — Мы закончили, командор! — лихо доложили они, хлопнув себя кулаками в грудь, и только потом обнаружили, что командор поуменьшился и смотрит на них слишком уж злобно. — А-а… Где командор Эрвин? — осведомился, наконец, один. — В Трост уехал, по срочному делу, — холодно и мрачно процедил Леви, испытывая неприязнь к людям, из-за действий которых у Эрвина разболелась голова. — А вы — возьмите на складе растворитель и идите чистить куртки. В таком виде чтобы я вас на ужине не видел. — Д-да, капитан. Рядовые отсалютовали и исчезли мгновенно. Леви вздохнул, хотел было снова углубиться в работу, но явилась командир отряда Таки со срочным донесением. Леви и ей тоже нагло соврал про уехавшего в Трост Эрвина. Потом Моблит принёс схемы какого-то нового проекта от Ханджи. Потом рядовой Готтль доложил, что пришла-таки задержавшаяся нынче поставка зерна. Потом припёрся Майк, чтобы пригласить Эрвина сыграть в картишки. Леви посылал их всех, не моргнув и глазом, и лгал, как дышал. Разумеется, ложь эту было слишком легко проверить — достаточно спросить дозорных у ворот, и те ответили бы, что командор не покидал замок. Да и жеребчик Эрвина смирно стоял в своём стойле, а не нёсся по озарённому закатом лесу в направлении города. Но все вокруг привыкли к грубоватой прямоте Леви и не имели причин не доверять ему, потому и не сомневались в его слове. Он просидел за документами до ужина, быстро перекусил, вернулся в кабинет и смог закончить все дела, лишь когда за окном уже стемнело. Аккуратно разложил бумаги по стопкам — вдобавок ко всему, он нашёл несколько неофициальных писем, на которые настрочил ответы, и пару отчётов по доставкам, которые требовалось сверить с заявками и заархивировать. Казалось, что на столе Эрвина можно найти ещё больше работы, но было уже откровенно влом. Погасив лампы, Леви запер дверь и спустился на третий этаж, где располагались офицерские спальни. Свою дверь он отпирал так тихо, что и мышь бы не проснулась. Булочка с подноса пропала, а Эрвин, к его облегчению, спал. Правда, развалился на всю койку, беспокойно разметавшись и совсем не оставив места. Леви бесшумно приблизился; в свете масляной лампы лицо Эрвина казалось спокойным, болезненная гримаса исчезла, и Леви невольно залюбовался. Он мог бы обидеться, что кровать столь бессовестно занята, но Эрвин казался таким красивым, что сердце защемило: тёплые тени очерчивали профиль, разметавшиеся по подушке пряди отливали золотом, густые ресницы чуть заметно трепетали. Испытав прилив нежности, Леви ощутил на губах нечаянную улыбку, а в груди — нестерпимое желание склониться и поцеловать этот высокий чистый лоб или хотя бы притронуться к кончикам пальцев, чтобы ощутить их тепло. Но он вовсе не желал будить Эрвина, а потому бесшумно стянул сапоги, сунул ноги в армейские шлёпанцы, прихватил полотенце, пижаму и свежее бельё и направился в душ. Стоя под струями горячей воды, он задумался, следует ли заночевать, устроившись на стуле возле спящего Эрвина, или же занять свободную командорскую спальню. Но когда вернулся — вопрос решился сам собой: Эрвин обнаружился возле двери, встрёпанный и беспокойный. Вздрогнул, заметив в другом конце коридора силуэт Леви, но сразу узнал его и расслабился. — Ты куда? — приблизившись, едва слышно шепнул Леви. — В туалет ходил, — так же тихо отозвался Эрвин. — А ещё хотел одеться и пойти тебя искать. — Мылся я, — отмахнулся Леви и, ухватив его за локоть, затолкал обратно в комнату: шептаться в ночном коридоре было небезопасно. Эрвин подчинился, и, пока Леви запирал дверь, подошёл к стулу и деловито полез в карман куртки за часами. — Как самочувствие? — спросил Леви, приближаясь и ставя лампу на тумбочку. — Мм, — неопределённо промычал Эрвин, поднося циферблат к источнику света, чтобы разглядеть время. — Надо же. Ещё полуночи нет… — Эрвин. — А? — Эрвин встрепенулся, понял, что не ответил на вопрос, и виновато вскинул брови. — Я в порядке. Может, лекарства помогли, может, сон, но я хорошо себя чувствую. Ложись, а я пойду закончу с документами. — Я уже закончил. — О… — на лице Эрвина отразилась вина за то, что переложил свою работу на другого и бесполезно продрых весь вечер. — Прости меня, Леви. И спасибо тебе. — Хуйня вопрос, — фыркнул Леви, садясь на край кровати. — Тебе ещё за мои решения отдуваться. — Не впервой, — Эрвин улыбнулся. Он и правда уже привык отвечать за действия Леви. Тот периодически помогал ему с письмами, но затем все письма приходилось перепроверять. Например, в прошлом году командору Разведотряда регулярно написывал некий назойливый художник, просивший попозировать ню для героического портрета в полный рост на фоне убиенных титанов. Титанов тот художник в жизни не видел, но ручался, что отлично их себе представляет. Даже набросок прислал с какой-то патлатой тонконогой жутью, больше похожей на двулапого паука, чем на титана. Майк и Ханджи тогда подшучивали над Эрвином и наперебой просили его принять предложение — во-первых, натурщику обещали хорошо заплатить, во-вторых, причинное место на картине художник обещался прикрыть уголком плаща, а в-третьих, их безумно веселила сама идея. Леви только фыркал. Его тоже веселила идея, но необъективная ревность перевешивала. Поэтому, когда ему в руки попалось очередное письмо художника, на которое Эрвин попросил дать твёрдый отказ, Леви послал живописца так выразительно и цветисто, что где-то наверняка икнул Кенни и прослезился от гордости за приёмного сына, перенявшего все лучшие традиции матюгов от своего учителя. То письмо за ним Эрвин не проверил, но через два дня произошёл шумный скандал в прессе. Художник оскорбился до глубины своей творческой души, отнёс письмецо Леви в редакцию, и газеты вышли под броским заголовком «Нахуй вам мой хуй?». Воплей и оров со всех сторон было немало. Эрвин и смеялся, и сердился одновременно, и в конце концов сам дал журналистам интервью, где обстоятельно рассказал, что его оклеветали, и что письмо — фальшивка, составленная художником из обиды на то, что он, командор, отказывается позировать для вульгарной картинки, потому как он — солдат, и его призвание — отвоёвывать земли у монстров, а не сверкать телом на похабных рисунках. Говорил он так твёрдо и решительно, что газетчики купились с первого слова и тут же подхватили тему о том, что честь доблестного командора Эрвина Смита была осквернена гнусным уличным рисовальщиком. Художник обиделся ещё сильнее, но больше у него сенсационных фактов не было, а без сенсаций газетчики его слали лесом. Короче говоря, ситуацию спасли, но Эрвин с тех пор внимательно проверял письма, составленные его подопечным, на наличие нецензурной ругани или какого-то компромата. Впрочем, Леви и сам понял, что перегнул палку, хотя тем письмом всё ещё гордился. — Меня кто-нибудь спрашивал? — осведомился Эрвин, отвлекая его от воспоминаний. Леви фыркнул. — Все, — посетовал он. — Я сказал, что ты свалил в Трост. Эту наёбку легко раскрыть, но все, кто спрашивал, купились и не стали проверять, напиздел я или нет. — Потому что обычно ты честен. — Если что — скажу, что ты соврал, что уехал, а сам свалил на меня свою работу и безбожно дрых. — Так и есть, — Эрвин не сдержал улыбку. — Спасибо тебе ещё раз. — Спать ложись, — Леви снисходительно закатил глаза, хлопнул по простыне и скинул шлёпки, чтобы забраться к стенке. Эрвин непонимающе нахмурился. — А как же наши планы сходить в рощу? — спросил он. — В другой раз сходим. Какая тебе роща? — Леви заполз под одеяло, натянул его по нос, устроился на подушке поудобнее. — Ты недавно помереть пытался. Хорош строить из себя невесть что. Ложись и спи дальше. — Хмм… — Эрвин лукаво потёр подбородок. — Пожалуй, я уже выспался. — А я — нет, — сказал Леви и отвернулся к стенке, заканчивая разговор. Эрвин умолк. Засопел. Потом кровать скрипнула и слегка прогнулась под весом его тела. — Прости, — негромко попросил он, осторожно коснувшись плеча Леви. — Ты так обо мне заботился, а я только что едва не лишил тебя сна, хотя ты и без того не высыпаешься. Извини, это было эгоистично с моей стороны. Леви не ответил, и Эрвин, решив, что он обижен, прилёг рядом и виновато ткнулся носом в его загривок. — Прости, Леви, — повторил он. — Спи. Я побуду рядом. Леви вздохнул. Выходя из командорского кабинета, он испытывал сильные усталость и утомление, но постояв под тёплым душем, расслабился и теперь чувствовал себя куда живее. И тёплое дыхание Эрвина, согревающее кожу над самым воротом рубахи, решило вопрос вовсе не в пользу сна. — Не извиняйся, — Леви вздохнул и завозился, оборачиваясь. Лёг с Эрвином нос к носу. Тот смотрел заинтересованно, но не пытался сократить и без того малое расстояние между ними. — Мы договаривались сходить в рощу, и ты хотел сдержать слово, даже чувствуя себя нехорошо. Это я начал выделываться, потому что твоя макулатура задалбывает. — Леви… — Но я неправ, потому что тебя она задалбывает каждый день, а ты находишь на меня и время, и силы. Так что поднимаем жопы и идём в рощу, как планировали. Эрвин медленно поднял руку, коснулся влажных тёмных волос Леви, отводя их с лица. — У тебя голова мокрая, — спокойно прокомментировал он. — Простудишься. Давай перенесём на завтра. Леви сощурился, замлев от этого едва ощутимого прикосновения. Эрвин почувствовал его расслабленную истому, бережно провёл фалангой пальца по щеке. — Спи, — произнёс он умиротворённо. — Всё хорошо. У нас ещё много ночей. Но эти слова, сказанные негромко и успокаивающе, напротив, возмутили Леви, и он резко уселся, скидывая с себя одеяло. — Пойдём! — бодро потребовал он, толкая бедро Эрвина. — Вставай. Двинь жопу. Эрвин лениво перекатился с бока на спину, смотря на него в недоумении. — Что ты так оживился? — спросил он, коснувшись колена Леви и погладив его. — Я сказал, что у нас ещё много ночей. И мы можем сходить в рощу в другой раз. — Много? — Леви поджал губы. Он не любил объяснять то, что давило на сердце, но иногда блистательно-умный командор был непроходимым идиотом. — Эрвин… Сколько? Эрвин промолчал, не нашедшись с ответом. Леви вздохнул, подался вперёд, склонился над ним, смотря прямо в глаза. Эрвин замер, глядя на него — заинтересованно, терпеливо, влюблённо. Не прикоснулся, дожидаясь пояснений, и почти не дышал даже, словно узрел перед собой нечто волшебное. Леви залюбовался тем, как красиво свет лампы оглаживает его высокую скулу, приревновал к свету, прикоснулся сам, заслонил, отбросил ладонью тень на гладкую щёку, словно заявляя свои права. Он слишком многих терял, пережил слишком много утрат, и теперь особенно остро беспокоился за жизни тех, кем дорожил. А обретя Эрвина, тревожился за него сильнее, чем за кого-либо. Эрвин стал для него центром жизни и путеводным светом, но вместе с тем был так хрупок, что его смогла подкосить обычная головная боль. И Леви пытался уберечь его любой ценой, сохранить, потому что без Эрвина его жизнь теряла смысл, а человечество утрачивало свой лучший шанс на выживание. И в то же время, вместе с попытками уберечь Леви стремился насладиться каждым дарованным ему мгновением рядом с Эрвином, каждой секундой близости, каждым прикосновением, каждым вдохом, разделенным на двоих. — Мне тебя всегда мало, — тихо сказал он. — Мало, Эрвин. Даже если мы проживём вместе ещё двести лет. Но мы не знаем, вернёмся ли из-за стен через неделю. Поэтому, если твоя голова больше не болит — пойдём в рощу, хотя бы ненадолго. Эрвин выдохнул, подался вверх, приподнимаясь на локтях, прижался губами к его губам — тепло, нежно, немного неуклюже из-за нахлынувших чувств, и у Леви в сердце что-то всколыхнулось, словно распустил плотно сжатые лепестки тугой бутон, раскрываясь навстречу — как бывало лишь наедине с Эрвином. Он почувствовал себя свободным, действительно свободным, настолько, что хотелось сдаться в сладкий плен лежащему под ним человеку. — Пойдём, — тихо согласился Эрвин, когда их уста разомкнулись. — Ненадолго. Посмотрим на звёзды, послушаем пение птиц, но потом я уложу тебя спать. — Тц. — Не «тц», а уложу. Ты сказал, у нас слишком мало времени, и хочешь тратить его на споры? Леви увернулся от его руки, ловко вскочил на ноги, подхватил свою одежду с тумбочки. — Знал бы ты, какое удовольствие — спорить с тобой, — игриво откликнулся он. — Больше, чем целоваться? — с притворной обидой вопросил Эрвин, садясь на кровати. — Да, — поддразнил Леви. — Может, — задумчиво сказал Эрвин, — я маловато тебя целую и ты просто не распробовал? Леви хмыкнул и с напускной серьёзностью огладил несуществующую профессорскую бородку. — Возможно, возможно, — ехидно согласился он. — Полагаю, нам следует проверить вашу теорию, коллега. — Что ж, — в тон ему произнёс Эрвин и поправил на переносице воображаемые очки. — Тогда собирайтесь, коллега, я знаю замечательную поляну для проведения исследований подобного рода. Леви хмыкнул для солидности и склонился, стягивая штаны, чтобы снова обрядиться в форму. И ощутил, что губы растягиваются в невольной улыбке. Кто-то искал счастье в богатстве, кто-то — в безопасности. Леви нашёл его в возможности любить. В таких вот моментах, когда они были наедине, и можно было прикасаться, можно было дурачиться, можно было сбежать вдвоём под звёзды, хотя бы на часок. И может, у них были тысячи ночей, а может, эта оказалась бы последней — Эрвин научил Леви ценить каждую ночь, каждый день, каждое мгновение, прежде чем оно бесследно исчезало. И, как бы глупо ни звучало, именно в эти моменты вдвоём он чувствовал ту самую свободу, крылья которой Эрвин ему подарил.