. . .
27 октября 2022 г., 14:55
В этом огромном пустом доме Ноя вечно преследует нечто смутно знакомое, будто бы частью жизни его когда-то являвшееся.
Сюда он приезжает после своего визита в Париж — из оного ему вспоминаются яркие цвета, шумные улицы, прогулки по набережной… Безликий дарит ему этот особняк сразу же, как он изъявляет желание вернуться к тихой жизни в провинции. Возвращаться в поместье, с которым слишком многое его связывает, ему совсем не хочется.
И вот теперь коротает он свои дни здесь; от скуки прогуливается периодически по саду, ходит из одной комнаты в другую, выращивает привезённые из столицы незабудки и астры в маленьких горшках на подоконнике — среди пышноцветья сада они затерялись бы, а здесь отчего-то так уместно, так правильно смотрятся. Немногочисленные слуги, которые и поддерживали порядок в особняке до его приезда, редко ему на глаза попадаются — всё бродят где-то, тихие, подобно призракам.
Призраки, впрочем, мерещатся Ною и вокруг — во снах незнакомые люди приходят, наяву всё силуэты видятся.
Спит он, вообще говоря, ещё со времён в столице до крайности беспокойно — всё просыпается, видит кошмары… В кошмарах этих так много лиц, и на каждом застывает страдание, и будто бы адское пламя горит вокруг, и боль каждой души, что видит Ной перед собою, ощущает он так явственно, реально почти. Хочет проснуться — лишь бежит по бесконечному замкнутому пространству, где заперт почему-то вместе с ними. А потом, в конце каждого из его кошмаров, видит он одно и то же лицо — прекрасное до боли, отчего-то спокойное, улыбчивое, безмятежное. Сапфировые глаза сияют ярко-ярко, точно в них переливаются, как в небе, солнечные лучи. А потом, резко-резко, начинает это же существо искажаться; паутина светящихся синих линий рассекает его, заставляя бледнеть, становиться прозрачным, затем — и вовсе в пространстве растворяться, исчезая. А после просыпается Ной — каждый раз в холодном поту, тяжело дыша, в потолок затем смятённо глядя.
Так и в эту ночь — те же кошмары, тот же человек. Ной открывает глаза — в тёмной комнате прохладно и пусто. Как всегда.
В попытке успокоить бешено бьющееся сердце выдыхает он медленно, столь же медленно поднимаясь и подходя к окну. В небесах синим — точь-в-точь его глаза — светом сияет Голубая луна.
И отчего-то вдруг такая тоска ощущается у него на душе. Точно важное что-то, ценное невероятно, дорогое сердцу забрали у него навсегда и безвозвратно. Точно Голубая луна единственным ему осталась напоминанием. Разум так некстати подкидывает странные воспоминания — будто не его, далёкие, смутные, неясные.
А потом колышется вдруг воздух у окна, приоткрытого чуть. Волной ветер проходится по лёгкой полупрозрачной занавеске — так… по-мистически смотрится взметнувшееся в синем свете кружево.
А в следующую секунду — Ной не успевает понять, что произошло, резко отшатнувшись, отойдя прочь от окна, — чей-то силуэт, этим же светом окутанный, вырисовывается на подоконнике, чудом не задев его незабудки с астрами.
Поднять взгляд Ной решается не сразу — несколько секунд мучительной вечностью кажутся. Когда же он, наконец, всё же смотрит на своего нежданного гостя — ещё с минуту где-то не может найти ни единого слова, чтобы обратиться к тому: перед ним сидит тот самый человек, что каждый его кошмар приходил к нему. Эти глаза-сапфиры Ной ни с чем бы не спутал — не смог бы попросту.
— Приветствую, Ной Архивист, — слышится странным образом до боли знакомый голос. Человек первым начинает разговор, отчаявшись, видимо, дождаться с его стороны инициативы.
— З… здравствуйте, — едва выдавливает из себя Ной. В самом деле, что ещё сказать призраку, внезапно объявившемуся на твоём подоконнике?..
— Вижу, ты всё ещё помнишь… — как-то чуть печально говорит вдруг тот, кинув взор на цветы. — Астры и незабудки.
— А? Что?.. — окончательно Ной перестаёт происходящее понимать.
— Тебя околдовали. — Серьёзный взгляд синих глаз встречается с его. — Заставили забыть. Это, может, и к лучшему. Но… — Призрак подаётся вперёд, пальцем указав куда-то ему на грудь. — Но твоё сердце всё-таки помнит, не так ли?
«Так», — неосознанно отвечает Ной про себя. Почему-то и не сомневается — интуитивно, за гранью всякой логики и всякого понимания. Впрочем, как раз таки понять ему сейчас больше всего хочется.
— Я… Я ничерта не понимаю! — восклицает он вслух же. — Что происходит?..
Человек отвечает не сразу. Сначала — отворачивается к окну, едва не касаясь пальцами стекла, и засматривается на пару секунд на Голубую луну. Загадочно: то ли подбирает слова, то ли и вовсе просто тянет время.
— Говори, ты, призрачный… призрачный придурок! — Ной не выдерживает; к нему приблизившись, схватить и развернуть к себе пытается.
Как и ожидалось — тщетно: руки его проходят сквозь тело, не ощущая ничего физического в том. Действительно призрак, самый настоящий. Кто бы сомневался…
Впрочем, стоит Ною отстраниться, как тот и сам обращает на него своё внимание. Вновь встретившись с ним взглядом, он, вздохнув, произносит:
— Сам ведь всё равно не вспомнишь… И рассказывать бесполезно, наверное. Лучше — показать.
С этими словами — спрыгивает со своего подоконника, резко сократив расстояние между ними и почти вплотную к Ною приблизившись. И призрачные губы вдруг касаются его — почти осязаемо, но легко, подобно дуновению ветра. Поцелуй, впрочем, ощущается ещё более знакомо, чем всё остальное. Ной вздрагивает всем телом, ловя себя на мысли о том, что не просто узнаёт, а помнит это ощущение.
Вспоминается следом ему и человек с глазами цвета сапфиров, и истинная цель его визита в Париж, коей видел он прежде исключительно бессмысленное «развлечься в столице». Вспоминаются ему слова, встречи взглядов, прикосновения. Вспоминаются дни, проведённые вместе, все злоключения и все радости. Про́клятые вампиры, церковники, вечные снега Жеводана, нелепая драка в парке аттракционов… И, наконец, Ванитас.
Ванитас. Это имя звучит теперь в воспоминаниях, бесконечно повторяясь, напоминая о самой сильной и самой безнадёжно-печальной в его жизни любви. О времени, проведённом вместе. О стремлении хрупкого, искажающегося человека — стремлении спасти, сокрытом личиною жажды мести. И о потере — самой горькой и самой тяжёлой в жизни, оставившей после себя бесконечную пустоту и невыносимое чувство утраты. О смерти, что принёс он — сдержанным обещанием — своими же руками.
Верно, он сам убил Ванитаса — сохранил душу, разрушив тело. Сделал то, что должен был, хотя никогда бы за то не простил себя.
Воспоминания возвращаются к нему так, будто бы читает он собственную историю в чьей-то памяти — болезненно-ярко, живо до мельчайшего ощущения.
Астра и незабудка… Конечно!
«Пожалуйста, не забывай меня», — однажды, будто невзначай, будто бы между делом сказал ему Ванитас.
«Я никогда не забуду тебя», — со всей серьёзностью ответил ему тогда Ной.
Солгал. Не по своей вине — но солгал.
Пусть цветами этими и оставил невольно самому себе напоминание.
— Ванитас… Ты… — В глазах Ноя стоят теперь слёзы; так желает он кинуться к тому, обнять, к себе прижать, бессловно за всё, за что только может, попросить прощения.
Желает — не может.
Потому что неосязаемо тело его, прозрачно, и бессмысленно теперь это всё.
— Прости меня… — только и может произнести затем. — Я… Я не сдержал своего обещания. Забыл тебя. Оставил в прошлом.
— Это не твоя вина. Безликий, старый чёрт, — отзывается Ванитас, спокойно, пусть и печально. — Но, повторюсь, так для тебя же лучше.
Лучше? Ной усмехается про себя. Какое уж тут «лучше», если не было ему ни покоя, ни радости всё это время? Если кошмары преследовали его каждую ночь? Если и наяву не отпускали его эти странные чувства?..
— Поверь, — продолжает Ванитас, заметив, видимо, его негодование, — ты мог бы не выдержать. И… Когда закончится ночь, ты наверняка забудешь всё опять.
— Я не хочу забывать тебя! — восклицает Ной, приближаясь вновь к нему. — Не хочу… Я… Я любил тебя, Ванитас! Всё ещё люблю!
Чувство, из воспоминаний тех пришедшее, несомненно-сильное, всеобъемлющее, смертельным ядом разъедает душу — любовь, любовь утерянная и в прошлом оставшаяся навек. Не было и не может быть для него никого дороже, никого важнее, чем этот человек.
Человек, которого больше нет.
— Мы ещё увидимся, Ной. — Ванитас улыбается, говоря это. — В ночь Голубой луны… Я ещё смогу встретиться с тобой. Непременно встречусь.
За окном уже начинает светать — Голубая луна слабее виднеется в чуть посветлевшем небе.
— Но… — Ной хочет ещё что-то сказать, но Ванитас перебивает его вдруг.
— Обещаю, — опять в секунду преодолевает разделявшее их расстояние, — в следующий раз у нас будет больше времени. Только подожди. Правда.
И вновь — прикосновение губ, лёгкое, как взмах крыльев бабочки. Синей бабочкой же кажется Ванитас — так неощутимо упорхнуть из его объятий успевает, прежде чем Ной успеет то осознать, и растворяется тут же в воздухе, сияньем сапфировых глаз одарив на прощание.
«Ещё увидимся. Обязательно», — заверяет самого себя Ной. В растерянности только и может, что дойти по постели и лечь обратно спать. Спокойный сон без сновидений на сей раз ожидает его.
***
Утро встречает сияющими лучами солнца — о прошлой ночи Ной вспоминает как о ещё одном странном, бредовом сне. «Или же всё-таки… Не сон это был?» — не понимает сам. Незабудки и астры на подоконнике сегодня особенно прекрасными кажутся — точно ярче обычного расцвели. И на душе отчего-то парадоксально спокойно теперь — точно нашёл он что-то, что потерял так давно: вне всяких сомнений, кошмар его на сей раз был очень даже умиротворяющим. Пусть не осталось ни единого воспоминания — чувство, слишком сильное, чтобы забыть его, наполняет душу. И верится почему-то: быть может, остальное — и сон, но хотя бы оно, чувство это, — настоящее. И пусть всё прочее не кажется реальным, и пусть так проще — убеждать себя, что всё лишь сон, — оно лишь, это чувство, неизменно. Останется на вечность в его сердце это воспоминанье о любви.
