Танго на площади

Первый раз я увидел выступление на весеннем фестивале в нашем ВУЗе. Черт знает, каким ветром меня туда занесло. Я зашел ненадолго, и оставаться не собирался, но что-то дернуло задержаться — явно, нелегкая. Когда я увидел ее, то понял, что пропал. Она выпорхнула на середину сцены — такая воздушная, будто нарисованная, а Никитин легко держал ее за ладошку и улыбался. Когда они начали танцевать, я завис. Я стоял в проходе, разинув рот, а на меня шипели со всех сторон, и только Винчестер подошел, взял за шкирку и силой опустил на ступени. — Закрой рот, пломбы вылетят. Не мешай. Я ничего не ответил. Я просто смотрел на эту богиню и понимал, что все, конец. Я почти умер. Никитина я знал, не то чтобы очень хорошо, но мы учились на одном потоке, на одной кафедре, в одной группе. Я знал, что он профессионально занимался танцами. По нему это даже видно было — легкая, четкая походка, атлетическая фигура, но вместе с тем, не тяжеловесная, как у наших недокультуристов. Он был удивительно гармоничен. Я был удивлен вначале, что на него не вешались девчонки. Слегка удивляла и его холодность. Мы стали думать, что он гей. Кто-то даже предлагал устроить ему темную. Но потом как-то все само собой рассосалось, и все успокоились, ограничиваясь редкими подколками, на которые Никитин не реагировал. Пару раз мы выпивали в одной компании, перекидываясь шуточками. Но, собственно, и все. Никаких гейских замашек с его стороны не было. И, как выяснилось, вполне обоснованно, но об этом потом. Через пару дней после окончания фестиваля началась сессия, но я с упорством своего прозвища пытался ее завалить, все мои мысли занимала маленькая богиня в блестящем платье. Перед третьим экзаменом я не выдержал и поволок Ника в курилку. — Мамонт, ты чего бешеный такой? — он усмехнулся своими чертеночьими глазами, рыская по карманам в поисках зажигалки. — Ты в меня влюбился? Я не по этой части, ты же знаешь. — Завали, танцор. Тут другое, — я замолчал, собираясь с духом. — И? Расскажешь, или я ухожу? — Да погоди ты, — у меня чуть руки не тряслись. Блять, да что со мной…. — Слушай, ты давно с Лавровой танцуешь? — О, вот оно что. Да, Мамонт, ты и впрямь ископаемое. Ладно, не злись. Давно, четыре года уже. — И? — Что — и? Танцую и танцую, что тебе надо то? Я психанул и сгреб его за лацканы, вглядываясь в бешеные зрачки. — У тебя с ней что-то есть? — Обалдел? Отпусти, а то врежу. — Отвечай! — Да пошел ты! И впрямь мамонт. Нет, нету у меня ничего с ней. Доволен? Я отпустил его. — Доволен. Все. — И больше ничего не спросишь? — А что еще спрашивать? — Ну, не знаю. Есть ли у нее парень, например. Тебе разве не интересно? Или ты все-таки на меня запал и ревнуешь? — Хорош уже свои пидорские шуточки гонять. Есть? — Есть, но у них не серьезно. — А ты почем знаешь? — Мы близкие друзья. Прикинь, так бывает. Не всех баб трахают, с некоторыми можно и за жизнь поговорить, — он посмотрел на часы. — Дуем в аудиторию, а то Винни Пух нас на экзамен не пустит. Давай потом пивка выпьем, выясним твои беды сердечные. — Я не собираюсь изливать душу незнакомому человеку. — Хочешь узнать Вику? Тогда выбор у тебя невелик. Придется познакомиться по ближе. Сладкий, — он провел ладонью по рубашке, загоготал и выскочил в коридор. — Ник, блять! Я тебе ноги вырву! — я кинулся следом. Будучи несколько обнадеженным в своих мечтах, я даже не завалил сдачу у Винни Пуха, хоть и получил натянутую четверку. Вывалившись из аудитории, я намертво прилип к стене в коридоре, намереваясь дождаться Никитина даже в том случае, если он решит заночевать в аудитории. Но тот себя долго ждать не заставил. — Ну что, Мамонт, отстрелялись на сегодня? — Угу. Пойдем отметим, что ли? — Давай. Я только позвоню, — он отошел. Разговаривал он не долго, но очень нежно, что ли. Улыбнулся и сбросил звонок, потом подошел ко мне. — Двинули. У меня есть четыре часа. И условие — в дрова не набираться. Лады? — Ясен пень. Мы дотопали до ближайшего ларька, взяли по паре бутылок пива и какой-то ерунды в блестящих пакетах, потом пересекли злосчастный пятачок на углу у ботанички и съехали по траве на гранитный бордюр набережной. Ник достал зажигалку, пробка с характерным звуком улетела в траву яркой искоркой. — Ну, что, за сбитый? — За сбитый. Мы выпили. — Так что там с Викой? Влюбился, что ли? — он хитро глянул на меня из-под отросшей челки. — Знаешь, я не хочу… А, блин. Да. Дурак я. — Ты не дурак, ты мамонт. Ты с ней знаком? — Нет. Так — привет, пока. — А чего не познакомился? Три курса на одном потоке торчим, у тебя была уйма времени. — Не знаю. Меня накрыло не так давно, как ты думаешь. Я ее увидел как будто впервые, когда вы танцевали недавно. И все. — Ясно. Любовь, брат, — он улыбнулся и хлебнул еще пива. — У тебя есть все шансы, Мамонт. Тем более, что она давно хотела с тобой познакомиться. — Гонишь, танцулька? — Нет. И прекрати меня так называть, бесит уже. — Прости. А с чего вдруг она? — Ты дурак? Или впрямь мамонт? — Дурак, наверное. — Оно и видно. Ты у нас спортсмен, видный парень, первый блондин на курсе. С чего бы ей не хотеть с тобой познакомиться? Тем более, что ее парень — тупой вечно пьяный идиот? — А почему она с ним? — Сложно сказать. Лучше у нее спросить. — Ты что? Я не смогу. — Мамонт, ты меня разочаровываешь. Соберись, тряпка. — Да ну тебя. Я думал, ты помочь хочешь… — А я сказал, что не хочу? — он удивленно вскинул брови. — Ты нихрена не сказал кроме того, что ее парень — дерьмо, — откликнулся я. — Плохо слушаешь, брат. А, черт, — он полез в карман за телефоном. — Извини, секунду. Да солнце, — он улыбнулся. — Что? Нет, тут, рядом с универом сидим. Домой? Да брось, погода хорошая. Слушай, может, вы выйдете, погуляем вместе? Я тебя с другом познакомлю? — он подмигнул мне. — Отлично. Хорошо, мы подойдем минут через тридцать. Все, целую. — он сбросил вызов. — Надеюсь, ты не против пройтись? — Если только не к твоему парню. — Уймись, мамонт. Вы меня заколебали. Я не гей, ясно? С чего только вы это взяли… — Ну, например, ты кольца носишь. — А хоть одна тварь меня спросила, что это за кольца? Или башкой тупой подумала? — он разозлился. — Мудаки вы, все-таки. Прости. — А что это за кольца? В ответ он поднял правую руку. — А сам как думаешь? — Да хрен знает. Кольца как кольца, даже бабские, прости уж, — на его руке было два кольца, на среднем и безымянной пальцах. На среднем — золотое с парой камней в центре, а на безымянном — то ли серебряное, то ли из белого золота, обычное и гладкое. — Идиот. Это обручальное кольцо. Не знал, где его носят? — Чего? — я поднял брови. — Какое обручальное? Гонишь? — Нифига. Пойдем, тут рядом, — он встал и начал взбираться по травяному откосу. Мы перешли Карповку, потом свернули к скверу по широкому, вымощенному брусчаткой тротуару. — Папа! — раздался детский визг, и прямо на нас понеслось кучерявое чудо лет пяти. Никитин сел на корточки и подхватил малыша на руки. — Привет, мужик! Как жизнь? — Во! — парнишка показал большой палец. — А мама каблук сломала. — Вот как? — Да. Она расстроилась. Но я ей сказал, чтобы она не плакала, что ты придешь и починишь. — А мы вместе починим сегодня. Я стоял, округлив глаза и разинув рот. Вид у меня, наверное, был очень глупый. Никитин — отец? Жена? Что за бред! Кто женится в… Черт, пацану лет пять… — Никитин, тебе сколько лет, прости за наглость? — Вот, Мамонт. Ты правильный вопрос задал. Начинаешь шевелить мозгом, ура, — он улыбнулся. — Мне двадцать три. — Сколько? — я обалдел еще больше. — Двадцать три. И не стой столбом, прошу, посреди улицы, ты людям мешаешь. — А чего ты молчал то? — я вышел из ступора. — А что, я должен был прийти и заорать на весь универ, что я старый хрен, у меня жена и ребенок, так? Глупо, братан. Познакомься, это Лика, моя жена. К нам подошла миленькая девушка с длинными черными волосами. Она улыбнулась. — Привет. — Привет. Мамонт, — я протянул руку. — Ой, извини. Стас, Стас Мамонтов. — Я Лика. Наконец-то я воочию вижу хоть кого-то из Виталькиных одногруппников, — она улыбнулась. — Давайте в парк, а то солнце припекает. Я кивнул. У меня не укладывалось в голове все то, что я только что узнал. — Между прочим, Лаврова то все знает. Он не постеснялась спросить, в отличии от наших бакланов, которые только горазды ярлыки развешивать. Так то. — Да уж. Прости. — Да чего там… Не переживай. Ты же, вроде, всерьез меня геем не считал? — Никитин, дай сюда ребенка, — строго сказала Лика. — А то вы языками чешете, а мне потом краснеть, когда он ляпнет… — Прости, зайка, — он улыбнулся и опустил малыша на землю. Тот взял маму за руку, и они пошли впереди нас. — Ты прав. Не считал, — я глотнул холодного пива в надежде, что оно остудит закипающие мозги. — И все-таки, я виноват. И впрямь, стоило выяснить. Он махнул рукой. — Вернемся к нашей Лавровой. Познакомься ты с ней нормально. Через пару три недели будет отгульная, отличное время и место, не находишь? — Не знаю. — Стесняешься? — он почти расхохотался. — Глупо. Она тебя знает, а ты боишься с ней поговорить. Глупо, глупо, честное слово. Ты как школьник. — Куда уж мне до вас, вельможный пан! — я уже начал отшучиваться. — Прекрати уже. — Она как богиня. Я на нее только смотреть могу. — Не мне судить, — он с виноватой улыбкой развел руками. — Действуй. Я задумался. Мое воображение заботливо подкинуло мне картинку, от которой по спине побежали мурашки — как я танцую со своей богиней… Я затряс головой, силясь прогнать фантастическое видение. — Ты чего? — Да так. Подумалось. — Что именно? Озвучь, может, помогу чем. — Вряд ли. — И все же? Я замялся. Вот так выложить все парню, с которым я толком познакомился десять минут тому назад? Стремно. Ник хлопнул меня по плечу. — Брось. Я ж не трепло какое. — Да уж вижу… Ладно, только не смейся. — Постараюсь, но обещать не могу. — Засранец. Слушай, а ты мог бы научить меня? — Чему? — Ну… Как вы танцевали с ней на фестивале? — Ого. Ты, брат, хватанул. — Ладно, забудь. — Да погоди ты. Я же не сказал нет. — То есть да? — То есть можно попробовать. Профессионального танцора из тебя сделать я не берусь, но попробовать то можно, а? Если ты, конечно, не передумаешь. Я снова застопорился в своих мыслях. Глупость какая-то… Последний раз я танцевал на выпускном с нашей директрисой. Она, конечно, меня хвалила, но я отчетливо помнил, как оттоптал ей чудесные замшевые туфли своими ботинками. — Боишься, что не получится? Я кивнул. — Давай просто попробуем. Не понравится, передумаешь — бросим. Это не экзамен на вождение. И тебя за это не расстреляют. Я вылил в горло остатки пива. — Ты прав. Попытка не пытка. Только времени всего три недели, а еще экзамены… — А ты бортани онлайн-игрушки. Знаешь, сколько времени сразу появится? Я засмеялся. — Зришь в корень. Я и впрямь на них залипаю больше, чем на экзамены. Причем, в разы. Он протянул мне руку. — Договорились? — Да. — Тогда давай завтра после консультации задержимся, я возьму ключи от балетки. — Прямо завтра? — Ну, а чего тянуть? Сам же согласился, что времени в обрез. — Уф. Хорошо. Мне идти искать трико? — Отвянь, извращенец. Спортивные штаны меня вполне устроят. И кроссовки. — Это есть. Ладно, тогда до завтра? — Ага. Бывай, — он вскинул руку и помчался догонять жену. По дороге домой я думал о том, что затеял. То мне казалось, что идея прекрасна, и я представлял себе картинки, как приглашаю Вику танцевать, как мы кружимся… То вдруг вспоминал выпускной, краснел, как рак, и боролся с желанием позвонить Виталику и сказать, что я передумал. В общем, я так ничего и не решил. На следующий день я чуть было не опоздал на консультацию из-за того, что забыл дома сумку со спортивной формой, и мне пришлось за ней возвращаться. Я влетел в аудиторию, красный, как вареный рак. — А, Мамонтов! Опаздываешь. проходи, мы начинаем. Я огляделся, нашел глазами Никитина и, увидев рядом с ним свободное место, прямиком полетел туда. Плюхнувшись на скамейку, подал ему руку. — Здарова, папашка. — Привет, — он улыбнулся, сжав мою ладонь крепкими пальцами. — Что, за формой возвращался? — Откуда ты знаешь? — Интуиция. Я бы точно возвращался, будь на твоем месте, — он усмехнулся. — Мамонтов, опаздываешь и разговорами мешаешь еще! — Савицкая строго посмотрела на меня поверх очков. Я поднял руки. — Молчу, Ирина Сергеевна. Простите грешного. — Прощаю. Сидите молча, молодые люди. Если есть вопросы — обращайтесь ко мне. Ничего, кроме моего предмета, вас сейчас волновать не должно. По аудитории прокатился ядовитый смешок. Я нахмурился. — Мамонт стал небесно-голубым? Это все весна? — я узнал шепот Мальцева. — Захлопнись, — грубо осадил его я. — Ах, как мило, — процедил он сквозь зубы. — Мы стесняемся. — Рот закрой, шаланда. Не вякай про то, о чем не знаешь! — рявкнул я. — Мамонтов! — Савицкая вскочила. — Я не понимаю, что происходит. У тебя что в голове? — Никитин у него в голове, — гоготнул кто-то. Я вскочил. — Да заткнитесь вы, придурки! Ляпаете языком, сами не понимая, — я разозлился. — Мамонтов, сядь! — Погодите, Ирина Сергеевна. Дайте минутку, — я глянул ей в глаза, и она, почему-то, села, в ожидании гладя на меня. Я снова оглядел одногруппников, потом посмотрел на Виталика. Тот выглядел слегка виноватым, но никакого протеста не выказывал. — С чего вы все решили, что он гей? Три года вместе проучились уже, и что, он хоть к кому-нибудь приставал? Скажите? — Может, мы не в его вкусе, — язвительно заметил Мальцев. — Ты у нас один блондинчик. — Завали, Антон. И подумай головой. Вы вот все ржали как кони, что он кольца носит. И я с вами ржал, как баран. А вы не думали, что это за кольца? Вы в курсе, что у него жена и ребенок есть? Хоть кто-нибудь спросил об этом? Ну? Повисла тишина. — Гонишь… — раздалось позади. — Никитин, это правда? То, что он говорит? — Савицкая поднялась со стула, внимательно глядя на моего соседа. Тот выпрямился во весь рост. — Ну, правда. — А почему ты никому не сказал? — Я не понимаю вас, Ирина Сергеевна. Я должен был себе плакат на спину повесить? Пусть языками чешут, если им нравится всякие глупости думать. Если бы меня спросили, я бы сказал. Вот, Стас спросил — я ему рассказал. Верно, Мамонт? Я кивнул. — Так, все. Давайте вы после консультации задержитесь и все выясните. А сейчас сядьте, разберем вопросы и я всех отпущу. Мы повиновались. Савицкая забубнила у доски про матричные системы, а Виталик нагнулся к моему уху. — Спасибо, Стас. Ты все правильно сейчас сказал и сделал. Я молча кивнул, хотя сам в своей правоте уверен не был. Но Виталику видней. Мне оставалось надеяться, что от моей выходки ему не станет сложнее жить. Савицкая уложилась в сорок минут. На мой взгляд, это были самые тихие сорок минут за всю историю существования нашей группы. — Так, все. Все свободны. Встретимся через три дня, надеюсь, вы подготовитесь. Побыстрее, я закрываю кабинет, — Савицкая демонстративно позвенела ключами. Мы с Виталиком вышли последними. В коридоре нас ждала вся группа, пребывая в молчании. Я внутренне содрогнулся, но постарался не подать виду. — А что за собрание, я не понимаю? — Ирина Сергеевна внимательно оглядела ребят, запирая двери. — Вас всех так интересует личная жизнь Никитина? — Что-то вроде того, — подала голос Ольга Светлова. — Драки тут только не устраивайте, — назидательно выдала Савицкая. — Все, аривидерчи, банда, — она ушла. Молчание затягивалось. Мы с Виталиком так и стояли, двое против всех. — И что теперь? — спокойно спросил Виталик. — Ну… Не знаю, — Светлова внимательно посмотрела на него. — Ты больше ничего нам рассказать не хочешь? — Вы хотите что-то еще знать? Тогда спросите сами. Я без надобности душевным стриптизом не занимаюсь, — усмехнулся Никитин. У меня от сердца отлегло, когда я увидел улыбку на лице Мальцева. — Виталик, прости. Мы и вправду не знали. И не спрашивали. Мамонт прав, мы себя как бараны повели. — Ладно. Будем считать, что проехали. Давайте, задавайте вопросы, и расходимся, а то у меня дел куча. — Нету у нас вопросов сегодня никаких. Дай переварить интригу века, — снова подала голос Светлова. — Тогда всем досвидос, — Виталик широко улыбнулся, и мы прошли к лестнице. Виталик задержался на посту, записывая свою фамилию в журнал, когда брал ключ от танцевального зала. Я маячил за стеклянными дверями, пребывая в легком смятении. Я все еще чувствовал себя виноватым за то, что выдал сегодня правду матку, без предварительного согласования. — Чего ты смурной такой? — голос Никитина вывел меня из раздумий. — Прекращай грузиться. Я ж тебе сказал, ты все правильно сделал. Меня самого эта канитель достала. Только меня бы они все равно слушать не стали, так что так даже лучше получилось. Спасибо тебе. — Серьезно? — Вполне. Мне уже на нервы стала действовать вся эта голубая устрица. — А по тебе не скажешь… — Я терпеливый сукин сын. Пойдем, теряем время, — он помахал ключом. Мы прошли по пустым коридорам, поднялись на этаж и Виталик открыл огромную дверь в танцевальный зал. Я замялся на пороге. — Не ссы, заходи давай уже, — Никитин легонько подтолкнул меня в спину и я ступил на гладкий паркет. — Кидай шмотки на скамейку и переодевайся, я за мафоном схожу. Раздевалку не буду открывать, я ключ не брал. Я кивнул, и он вышел. С полминуты я оглядывал помещение с огромными окнами и зеркальной стеной, потом переодел брюки, прошел пару шагов к центру зала и замер, словно прислушиваясь. Где-то внутри маленький Стасик заорал не своим голосом и забился в уголок, но я не поддался этому искушению. Мечты о богине все перевешивали. Вошел Никитин, поставил у стенки магнитофон и, взяв пульт, прошел мимо меня, на самую середину, остановился и поманил меня пальцем. — Иди сюда. Я подошел. — Ты танцевал вообще когда-нибудь? — Ну, да. Вальс на выпускном в школе. — Понятно. И что, хорошо танцевал? — Не жаловались. — Уже что-то. А до этого? — В музыкальную школу ходил до восьмого класса, у нас там ритмика была, — огрызнулся я. — Это уже лучше. Не кипятись. Ты что хочешь танцевать? — Тот танец, который вы… На фестивале, — я опять почувствовал неловкость. — Танго? Сильно. Ладно, прорвемся. Либо пан, либо пропал. Садись, — он плюхнулся прямо на пол, поджав ноги. Я сел рядом. Виталик посмотрел на меня, внимательно изучая, потом наклонил голову. — Знаешь, сделать все по правилам у нас не получится. Давай вот как. Я просто попробую научить тебя чувствовать этот танец, пусть и звучит странно. Если получится, то ты сможешь. Я кивнул. — Закрой глаза. Закрой, и просто слушай музыку, — он нажал кнопку на пульте. Заиграла музыка. Сначала тихий гитарный бой, потом рояль, потом снова гитара и, кажется, скрипка. Музыка гулкой волной летела, отражаясь от стен, пола, потолка, обволакивала меня со всех сторон. Потом в нее влился хриплый мужской голос, вызывая мурашки. И меня закрутило в водоворот. Я будто летел куда-то, вниз или вверх, плыл по волнам, не чувствуя своего тела. Музыка звучала громче, нарастая с каждой секундой, вызывая в моей голове потоки видений, сменявшихся с бешеной скоростью. Я вспоминал выступление ребят, потом оказывался в своих фантазиях, где я двигался в едином темпе с Викой, обнимая свою маленькую богиню, а она изгибалась вокруг меня, словно тоненький росток плюща, а я крепко держал ее, боясь выпустить хоть на секунду… Музыка смолкла, и я понял, что мне не хватает воздуха, глубоко вдохнул и открыл глаза. Виталик сидел напротив меня, внимательно разглядывая, и тихонько улыбался. — Что? — Ты точно не безнадежен, Мамонт. Меня это радует. Давай еще раз… В тот вечер мы только слушали музыку. К концу нашего занятия мне стало казаться, что она будет звучать в моей голове до конца жизни. Я запомнил каждый такт, каждую нотку, каждый акцент голоса. В конце концов, Виталик поднялся и потянулся, глядя на меня. — Все, хватит. Так тебя совсем разморит. На сегодня все. — Что — все? — не понял я. — Все — значит, идем по домам. Завтра в это же время встречаемся у входа в корпус. — Завтра же выходной… — Ну и что? Я все равно смогу взять ключи, хоть ночью. Все, давай, — он посмотрел на часы. — Мне уже домой бежать надо, Лика убъет. — Виталь… — я замялся. — Спасибо. Что помогаешь. — Это тебе спасибо. Что не бросил тонуть в потоке дерьма, — он улыбнулся, и у меня потеплело на душе. — А теперь давай бегом, я не шутил про убийство, она может…. Прошло две недели. Большинство экзаменов было позади. Каждый вечер мы с Виталиком оставались в институте, он брал ключи от танцевального зала и гонял меня до седьмого пота. Мы больше не слушали музыку, сидя на середине зала. Да этого, по большому счету, и не требовалось. Эта мелодия напрочь въелась в мои нервы, впиталась в кожу. Я слышал ее везде и всюду. Виталик заставлял меня выполнять какие-то нелепые, на первый взгляд, движения, оттачивать их до автоматизма, до судорог в ногах, но я молча подчинялся. Приходя домой, я мешком падал на диван, а с утра поднимался с него с дикой руганью, потому что ощущал каждую клеточку своего тела. До вечера просиживал за учебниками, а потом снова мчался в институт, прихватив спортивную форму, где меня ждал Никитин, и сидел там почти до полуночи. На этом цикл моей жизни становился замкнутой системой. В один из вечеров, как раз после очередного экзамена, Виталик не стал брать ключ. Мы отметили сдачу предпоследнего барьера в кругу одногруппников, которые словно растаяли и приняли Виталика в свои ряды, прекратив постоянные издевки и подколы. И никто не заострял внимание, что мы с Никитиным постоянно ходим вдвоем. Потом мы распрощались с ними на площади, и Виталик потащил меня в центр города. — Никитин, тебя жена не заругает, что ты ночью шляешься? — Не заругает, не боись. Она к родным умотала с мелким, — Виталик ехидно улыбнулся. — Так что сегодня я весь твой, милый. Я заржал, но не поддался на провокацию, и мы просто пошли дальше, к мосту. Летняя ночь не спешила брать нас в свои объятия, хотя было довольно поздно. Еще засветло мы оказались на Дворцовой площади, в компании пары бутылок пива и отличного настроения. Мы устроились на высоком бордюре, глядя на вечернее небо и Арку Главного Штаба, редкие группы людей на площади, и наслаждаясь каким-то небольшим уличным оркестром, игравшем на той стороне площади. Атмосфера была довольно приятной. — Слушай, Ник, я тут все думал… А что делать с музыкой? А если там будет не та мелодия, другая? — Об этом не волнуйся, тут я тебе помогу. Все на мази, — он помахал диском, вытащив его из кармана. — Скажи мне лучше, ты сам-то не передумал? — Нет, — выдохнул я и улыбнулся. — Не передумал. — И здорово. Кстати, Вика вчера мне звонила. И я ей кое-что пообещал. — Что ты ей пообещал, засранец? — Что ее ждет сюрприз. Больше — ничего, — он улыбнулся. — Надо же было ее морально подготовить, а то мало ли еще — откажется идти. А теперь точно не откажется. Она жуть какая любопытная. — Ты, все-таки, засранец. — Возможно. А сейчас стану еще большим засранцем. Пойдем-ка, — он поднялся, взял наши пустые бутылки, кинул их в урну и быстро пошел к оркестру. Я медленно следовал за ним, не понимая, что он задумал. А Виталик тем временем уже добрался до музыкантов и о чем-то с ними разговаривал, те закивали в ответ. Потом он вернулся назад, туда, где я остановился, взял мою сумку и отнес ее к музыкантам, подмигнув им. Те улыбнулись в ответ. — Иди сюда, — он поманил меня к себе. Я подошел. — Закрой глаза… И я повиновался. Он взял меня за руку, а другой обнял за спину. — Ничего не бойся. И постарайся меня не уронить. И тут заиграла музыка. Первые несколько секунд мы просто стояли на месте, и ничего не происходило. Потом он легонько отпрянул, уперевшись в меня руками, и вытянулся на носочках — напряженный и дикий. Потом слегка расслабился, и я попытался вести его, мы сделали пару шагов, и он перехватил инициативу. Я повиновался, мы вернулись назад. В ушах у меня шумело, но руки словно налились сталью. Мы закружились на месте, а он, изогнувшись, успевал не только кружиться вместе со мной, но и вскидывать ноги в диком ритме, неизменно возвращаясь в исходное положение. Он вовсе не прижимался ко мне, изображая девушку, нет. Это был танец на равных, без всяких намеков. Мы просто танцевали — с ним. Я старался ловить его движения и начал подражать, слегка неуклюже, но старательно. Мы то сближались до расстояния в несколько сантиметров, то расходились, не расцепляя рук, но оставались единым целым, единым существом, наполненным музыкой. Она была вместо крови и воздуха. — Спина, — выдохнул он, и я напрягся. В следующий момент он резко подался вверх, а я, памятуя его уроки, как можно осторожней поднял его на руках, упираясь чуть выше поясницы. Он вытянулся в дугу, запрокинув голову и расправив точеные руки, а я придерживал его, безумно боясь не выдержать и уронить, но ничего такого не случилось. Я осторожно опустил его, и мы снова начали отчеканивать рвущийся ритм, уменьшив дистанцию до такой степени, что я чувствовал биение его сердца, потом снова отстранились друг от друга. — Вверх, — скомандовал он тихо. И я снова послушался, снова взял на себя вес его тела, переворачивая в воздухе, а он аккуратно приземлился в диком выпаде. В азарте мы снова вернулись к тому, с чего начали. Мир словно застыл, а остались только мы и музыка, разлетавшаяся вокруг нас по вечерней площади. Он позволил мне вести, и я приподнимал его над землей, снова возвращая на место через мгновение. — Сбоку, — тихий прерывистый голос. И снова я — опора, без которой наш танец будет ничем, снова он доверяет моим рукам и вытягивается на мгновение странной параболой, застывая, а потом, не прерывая ритма, уходит куда-то вниз, и снова я возвращаю его в исходную. — Руки… И он взлетает вверх, удерживаясь одной рукой, а я держу его своей — необычно стальной, почти каменной, не чувствуя тяжести тела. В следующий миг он почти срывается вниз, снова параболой, падая спиной на мои руки, почти замыкаясь в кольцо. А потом снова повел, но совсем незаметно, будто я сам был сейчас главным, а не он. Сердце бухало, как набат — но не от того, что я танцевал с ним, а от того, что я просто — танцевал. Впервые в своей жизни я танцевал, не нанося партнеру тяжелых физических повреждений, получая удовольствие от процесса, наслаждаясь тем, что я делал. И от этого меня охватывала какая-то непередаваемая феерия ощущений, с которыми мне еще предстояло разбираться после… Снова секундная пауза, вдох — и снова ноги описывают круги, едва касаясь брусчатки. В голове промелькнула мысль, что мы чудесным образом не ломаем себе ноги, танцуя не на гладком полу зала, а на неровной поверхности, но времени на нее не было. Виталик дал мне передышку в несколько секунд, мы соприкасались лбами, снизив темп движения до минимума, а он стал похож на кота на охоте — медленного и плавного, текучего, как вода. Потом он отстранился, крепко держась за меня одной рукой и закидывая ногу в шпагат, другой упираясь в мою, и я держал его вес на себе, чуть отстранившись, позволив этому демону вытянуться в струну — напряженную, готовую лопнуть от неловкого движения, а сам наполнился секундным страхом его не удержать. Но нет, вот он снова рядом со мной — целый, невредимый и жесткий, два поворота — и он замирает на носочках, повинуясь паузе — сосредоточенный и невероятно свободный. Мы движемся назад, легко, а потом он поворачивается в моих руках, оказываясь ко мне спиной, изгибается, обхватывая меня телом под невероятным углом, и я отрываю его от поверхности. Мне не страшно, я просто считаю удары сердца, кружа его на себе, раз, два, три… И — снова он на земле, снова — дикий и рваный ритм, полукруги и повороты, звуки скрипки. Взрыв музыки — и он взлетает на мгновенье, почти замыкая тело в круг, и тут же опускается, не давая мне ни секунды на остановку или заминку. Ни мгновенья, постоянно перехватывая инициативу и вновь давая мне право вести, и тут меня срывает — я просто отрываю его от земли, и продолжаю движение танца один, крепко удерживая его. И я не спотыкаюсь, не падаю, я просто почти лечу. Мне кажется, что проходит вечность, прежде чем он снова касается ногами земли, что я успел унести его на другой конец площади. Мы снова оба на ногах, но странно — я уже ничего не боюсь, а двигаюсь наравне с Виталиком, словно пытаюсь стать его отражением, и даже несколько неуклюжим, но мне все равно. Движения становятся экспромтными, но я словно знаю, куда он двинется в следующую секунду. Уже финал, сейчас, сейчас… — Давай, — и снова секундный страх… В конце концов, я и вправду его чуть не уронил, мои пальцы соскользнули с одежды в последнюю секунду, но я его все-таки удержал — в сантиметрах от земли, успел, и мы почти не выбились из ритма. Дыхание заканчивается, сбитое внезапной неожиданной запинкой, но, похоже, только у меня — он лишь улыбается, как довольный кот. Еще оборот, еще, еще, и все — он падает на шпагат прямо на брусчатку, а я ловлю его под спину, и мы замираем — глаза в глаза. Тишина. И только в груди — бах, бах, бах…. — Выдохни, Мамонт, — он бесцеремонно возвращает меня в реальность. Я поднимаю его, и понимаю, что улыбаюсь, как последний идиот, от уха до уха. И ничего не могу с этим поделать. А в голову начинает возвращаться реальность, из тишины проступают звуки летящих мимо машин, чьи-то крики и… аплодисменты? Черт, я не ослышался? Я оглядываюсь — вокруг нас куча народу, взявшегося неизвестно откуда, и нам аплодируют. Я смотрю на лица, все еще с идиотской улыбкой, и вижу… Вику. Она стоит совсем рядом, и смотрит своими огромными глазами, моя маленькая богиня. Я понимаю, что опять краснею и впадаю в транс. — Мамонт, прости. Но я специально, — Виталик подталкивает меня к ней ладонью в спину, а я запинаюсь и лечу навстречу брусчатке, еще мгновенье — но он ловит меня сильной рукой за футболку. — Как ты меня не грохнул, диву даюсь. С чего ты такой неуклюжий? А она смотрит на меня, во все глаза смотрит. А я ничего не понимаю. — Ты… Что ты тут делаешь? — а улыбаться я не прекращаю, вот ведь идиот! — Мамонт, это я ее позвал, еще днем. Ты бы наверняка стушевался перед всеми, да и пьяный был бы. Можешь сказать мне спасибо. А на самом деле, вы меня просто удивляете. Сначала она мне все уши прожужжала про блондинчика, к которому боится подойти. А потом ты со своими допросами. Вобщем, разбирайтесь сами, а я — домой. — Ты как волшебный, — она подходит ближе и замирает. — Это не я. Это ты….