За кулисами

Кажется, Арсению плохо. Где же эта знаменитая служба спасения, когда она так нужна, черт возьми?! Антон уже с минуту неистово орёт на своих «опоздавших работничков» и даже не думает умолкать. Ему нравится извлекать все преимущества своей роли самого-злобного-начальника-в-мире. Он может рвать и метать со спокойной душой, зная, что ему за это ничего не будет. Это ли не сказка? Друзья же всё понимают! Кто ж знал, какой эффект это может возыметь на самом деле... Арсений смотрит прямо на мнимого начальника и терпит. Блять, его голос на срыве: такой властный, сильный и... Господи, неужели Арса штырит от одного только крика этого паршивца? Ох, а каков его голос, когда они наедине... «Арсений, остановись. Не думай. Играй.» А как же его жестикуляция и дурацкая привычка облизывать губы! Зачем, Антон? Зачем? Это выше его сил. Попов понимает, что совершил наигрубейшую ошибку, надев на сегодняшний концерт черные джинсы в обтяжку. Ещё чуть-чуть, и добрая половина зала — если не все — смогут спокойненько лицезреть его эрекцию. Обиднее всего то, что это гениальное умозаключение не придает ему сил для того, чтобы совладать с собой. «Ты актер, Арс, отключись и играй. Арс, играй!» Если Шастун и заметил, в каком затруднительном положении сейчас находится Арсений, то выручать его он и не думал. Правда, распалять того ещё больше Антон тоже не собирался, ведь кто знает, каким местом ему это обернется? (Хотя, думаю, всем очевидно, каким именно) Нет, Антон доиграет совершенно спокойно и непринужденно, как всегда делает. Да, будет орать на эмоциях во всю глотку и молиться, чтобы время пролетело как можно быстрее мимо всех и вся, но думать о том, что у его парня стояк прямо сейчас, в зале, где куча народу, так ещё из-за него — уж в этом сомнений не было никаких, — Антон не собирался. Игра как будто специально длится целую вечность, накаляет воздух до предела, и четверке кажется, что дышать на сцене совсем нечем. Очевидно, двое парней на "А" забирают весь кислород, истерично пытаясь выпутаться из плена своих желаний. Арсений натурально заебался воевать с футболкой и растягивать ее до самых колен, так ещё и умудряйся же ты, Арсюша, выступать как ни в чем не бывало! Шестерёнки шумно прокручиваются то в одну сторону, то в другую — и Арсений практически справляется. Он уместно шутит, строит предположения, старается самостоятельно разгадать жесты Серёжи, уже давно не полагаясь на Диму. И даже когда ребята разгадывают посыл всех наркоманских жестов Матвиенко, и одно из самых запоминающихся опозданий подходит к концу, легче становится лишь на миг. Хорошо, что никто до сих пор не вправе помешать парням откровенно пожирать друг друга глазами, потому что если бы помешать могли, концерт бы был обречен на провал однозначно. Музыка бьёт по перепонкам как-то неожиданно, и Антон не сразу верит в то, что все имена озвучены, что они вместе кланяются и уже бегут на свой заветный, а главное качественно отработанный покой (ну да, ну да, очень качественно получилось). Получив приятную порцию поздравлений от Оксаны, которая ждала ребят практически у сцены, Антон норовил неизменно последовать своей излюбленной традиции после концерта — покурить. Неплохо было бы еще впридачу выяснить, куда же так экстренно ретировался Арсений, который, кажется, покидал сцену последним, а получилось так, что вылетел первым?... Собственно, вспомнив про... Он как раз намеревался пойти за сигаретами в гримерку, но за долю секунды был развернут на сто восемьдесят градусов и прижат к холодной бетонной стенке. Чужое дыхание опалило лицо Шастуна, и парень от неожиданности даже равновесие чуть было не потерял. — Ты чего делаешь? — громким шепотом возмущается Антон. — Это я́ чего делаю? — восклицает Арсений и поднимает мутный от желания взгляд. Шастун нервно сглатывает, и совсем не оттого, что не хочет своего парня прямо сейчас, скорее дело в месте, которое так и кишит красными лентами с надписью «осторожно, вокруг ненужные назойливые люди». Он видит в его расширенных зрачках с голубым обрамлением такую животную страсть и такой ебаный разврат, что готов поспорить со всеми колористами мира, что красный — не цвет секса. Секс — это его Арсений. И точка. Пока Антон наблюдает все это дело и снова облизывает свои губы — как всегда бессознательно, — Арсений наклоняет голову и впивается прямо в них, потому что все целомудрие его ушло на концерт; а тот в голове на чистом адреналине как мультик мелькает, и кажется, что все это было так давно и так не по-настоящему... Они целуются быстро, спешно и мокро. Воздух хватали бы кусками, если бы это вообще было возможно. Антон крепко сжимает левой рукой талию Арсения, пока тот большими пальцами изучает графический язык техники чертежа на скулах Антона, образуя в итоге целую артхаусную картину. И кто бы мог подумать, что происходит за занавесом у холодной стены? Этот вопрос как обухом бьет по голове Попова, заставляя легонько оттянуть нижнюю губу парня и нехотя отстраниться, пока никто лишний не успел задуматься о том же. Антон выдыхает с тихим стоном, не то от досады из-за неосуществимости болезненного желания, не то от короткого удовольствия, вырванного прямо из-под носа общественности. — Пошли. Живо, — властным тоном озвучивает Арсений, подталкивая Шастуна в коридор. — Куда? Арс, вряд ли мы выгоним всех из гримерки одним махом... — А я не говорил, что мы идем в гримерку, — заговорщически тянет Попов, улыбаясь во все тридцать два. — Это походит на типичный ужастик, где ты бы играл роль маньяка, — бросает со смешком Шаст, но послушно продолжает плестись за Арсением. Тот молчит и целенаправленно ведет Шастуна куда-то вперед, потом заворачивает направо и уже в каких-то ебенях вдруг замедляет шаг. — Ты — причина моего поведения, — открывая какую-то незнакомую Антону дверь, тихо признается Попов. — Я не виноват, — поднимает перед собой руки Шастун, отнекиваясь, — откуда я мог знать, что тебя ебнет прямо посреди игры? Арсений не готов признавать, что замечание вполне себе справедливое, а потому запирает на защелку изнутри дверь и медленно надвигается на парня с грацией кошки. Комната пуста, но свет по какой-то причине горел до их прихода. Впереди стол, по бокам всякая всячина в виде маленьких и больших коробок, парочки стульев и пыльного стеллажа. Места для оптимального функционирования не хватает катастрофически, посему Антон приходит к выводу, что используется это помещение крайне редко, возможно, даже служит местным складом для ненужного барахла. Остается открытым вопрос о прохаванности Арсения и включенной лампочке над головой. Быть может, в Екатеринбурге все плохо с экономией электроэнергии... — Так вот куда ты так неожиданно пропал! — озвучивает свою догадку Антон. — Ты все еще считаешь себя невиновным? — лукаво улыбается Попов, притесняя своего парня к столу. Антон руками и задницей впивается в дерево, подставляя губы для продолжения ласк. Арсений охотно принимает предложение, целует более тягуче, но так же основательно, как было до. В перерывах он мажет губами по носу, скулам и шее, выбивая судорожные вздохи парня. Тот добровольно передает контроль, зная, что сегодня Арс не потерпит никаких возражений. А ему нравится: нравится, когда любимые руки с выступающими жилами резко садят его на стол (который не факт, что способен выдержать такую шквальную страсть), нравится, когда он совершает такие необдуманные вещи и нравится, когда Арс так сильно хочет. С ним он хочет. Становится как-то жарко и тесно, и дело вовсе не в маленькой комнатке... Руки Антона уже под футболкой Арсения, судорожно водят то вверх, то вниз, задевая твердые соски, а губы Арсения припали к чувствительной шее, стараясь не превратить парня в ходячую радугу, преимущественно из синих и фиолетовых цветов. В итоге обе футболки летят куда-то в сторону, а пальцы ненавязчиво касаются края штанов. (Хотя, давайте будем честны, пиздец как навязчиво). — Арс, если мы сейчас правда собираемся заняться сексом на столе, — как бы невзначай начинает Антон, шепча все это прямо ему в ухо, — то я бы не хотел повторять прошлых ошибок и... — ...Помню, — смеется Арсений. Свой первый секс на столе они запомнили на всю оставшуюся жизнь, и сказать, что все происходило не так, как показывает всеми любимый "Порнхаб" — это ничего не сказать. Болело всё и у всех. Но кому сейчас не плевать на боль во всем теле на несколько дней? И все же Арсений бережно ссаживает Антона со стола, разворачивает его спиною к себе и целует голые плечи. Тот наклоняется, превращаясь скорее в рака по гороскопу, чем в овна. Штаны приспускает он резко и быстро, совсем не так, как целовал его кожу секундой назад. Уже когда Антон хотел было поинтересоваться хотя бы о смазке — все же чаще всего трахает именно он, а не его, — в руках у Арсения шуршит блестящий пакетик и появляется малюсенький бутылек смазки. Не исключено, что таскал он этот бутылек прямо в своей заднице, потому что объяснить откуда он так своевременно оказался у него в руках сложновато. Хотя есть вероятность того, что он успел запихнуть его после концерта в задний карман, ведь длина футболки может все компенсировать, но первый вариант Шастуну нравится отчего-то гораздо больше. И вообще, как часто Арсений таскает такие вещи с собой прямо на концерт? Правда, зачем все так усложнять, если все можно спокойненько сбросить на то, что это Арсений? Из мыслей выбивает скользящая по его члену рука, и это оказывается таким необходимым, правильным и самым нужным в мире, что ничего более нужного он сейчас выдумать просто не в состоянии. Ему очень хочется беспорядочно толкаться в чужой кулак, срываясь на бешеный темп, но еще больше хочется, чтобы кто-то толкался в него — и точно не в кулак. — А-арс... — подает знак Антон. И "А-арс" понимает моментально. Предварительно смазав пальцы, он едва гладит между ягодиц, нисколечко не надавливая на тугое колечко мышц. Антону остается лишь нетерпеливо ерзать и не забывать дышать. Рука нежно обхватывает член, но дальнейших действий не совершает. Разочарованный стон его парня должен был слышать весь концертный зал. Трезво оценив их общую с Антоном выдержку, Арсений решает не тянуть кота за причинные места и таки вводит первый палец. Правда, за тем тотчас следует и второй, и тут Антон вспоминает, насколько давно не был снизу. Арсений терпеливо растягивает тугие стенки, не забывая целовать все, до чего может дотянуться, отчего шастуновское сердечко превращается в тягучую карамель. Он тихо поскуливает, а потом понимает, что хочет большего, когда его бедра начинают покачиваться в такт движениям пальцев. Арсений не заставляет себя долго ждать, так как ждать долго у него и не выйдет. Вот никак. Абсолютно. И все же он готов утихомирить себя ради того, чтобы хорошо было им обоим. Разве не так работает любовь? Антон уже сам поскорее хочет закончить эти длительные пытки и, наконец, почувствовать внутри себя горячий, твердый и самый красивый в мире член. Потому что он еще как знает и еще как проверял. Как только пальцы Арсения попадают именно туда, куда нужно, Антон поднимает голову и несдержанно стонет. Рука Арсения автоматически накрывает его рот, а губы пылко шепчут над ухом о том, какой он все-таки молодец и почему им сейчас не стоит шуметь. В следующий миг он вытаскивает пальцы и старается как можно быстрее раскатать презерватив по стволу, чтобы не заставлять никого ждать — хочется до дрожи в коленях. Уж здесь Арсений не церемонится, вводит головку нежно, но затем старается войти на всю длину, опять же — хочется невыносимо. Антон дышит рвано, изо всех сил старается не шуметь, закусывает губу. С каждым разом толчки набирают все новые обороты, а парни набираются силы воли, чтобы не стонать так откровенно и безудержно. К ощущениям Антона прибавляется впивающийся в тазовые косточки стол, что поначалу не так уж и доставлял дискомфорт, но что будет потом... Арсений выходит, разворачивает лицом к себе Антона и в губы целует, прежде чем разложить его на том злосчастном столе. И похуй, зато тазовые косточки будут в порядке. Теперь он втрахивает в поверхность всего Антона, лаская руками все тело и пытаясь поверить в то, что он может это делать. Он может его любить, может его хотеть и трогать. От одного только осознания Арсения мощно прошибает и накрывает бурной волной оргазма. Впрочем, Антон отстает не сильно — ему достаточно было пару раз провести рукой по члену, чтобы кончить следом. — Я в ахуе, — кряхтит хрипло Антон, не способный собрать в кучку любое другое предложение. — Я тоже тебя люблю, — тихо присоединяется Арс, улыбаясь глуповато. И весь мир подождет — гримерка в том числе. Главное, сейчас не сильно думать о том, каких пиздюлей им вставят Сережа с Димой и как им придется собираться за полсекунды, иначе все блять — аревуар.