Бойфренд моей мамы

Внизу красиво и маслянисто мерцали огни, раздавались далёкие клаксоны и то самое извечное шуршание города, которое, дай бог, утихало лишь в самый глухой ночной час. Воздух на крыше не пах приятно петрикором, как это обычно бывает после дождя в более теплое время года, но был пресным, ледяным и равнодушным, умудряясь красть у него тепло даже из-под плотной куртки. Однако все равно тут было всяко лучше, чем в ограниченном пространстве квартиры, которая осталась слишком… такой же, как раньше, что входило в сильнейшее противоречие с его внутренним миром, где всё повисло вверх тормашками, словно он в одночасье очутился в стране антиподов из сказки про «Алису в стране чудес». Чонгук чувствовал себя совершенно дезориентированным, и как же жаль, что к жизни при рождении не прилагался специальный компас, стрелка которого всегда бы указывала на «правильно». Ведь в его собственной, оказывается, случилось так много всего этого самого «не правильного», что он понятия не имел, как теперь выгребать. Хотелось расправить руки-крылья и взлететь повыше, оторваться от этой грешной земли, чтобы воздушные потоки подхватили его, делая легче пушинки, и унесли куда-нибудь… куда-нибудь, где не нужно думать ни о чём… Внезапно Чонгук ощутил сильный рывок в области таза и полетел, неуклюже отпятив зад, назад, и наверняка на самый этот зад и приземлился бы, если бы его не прижали к себе со спины чьи-то руки, помогая удержать равновесие. — Чёрт бы тебя побрал, Чон Чонгук! — зло, но с облегчением выдохнули ему в макушку. — Ты собрался убить сегодня мою последнюю нервную клетку? С меня седьмой пот сошёл, когда мы с охраной отследили тебя по камерам видеонаблюдения. Зачем же сразу на крышу-то, а? Замерший с всполошенно колотящимся сердцем Чонгук наконец спроцессировал ситуацию и своего собеседника, а затем предпринял попытку вырваться на свободу. — Да не собирался я прыгать! Отпусти меня! Мне нужно поправить штаны, которые ты с меня едва не стянул! — но руки держали крепко. — Не врёшь? Если отпущу, не кинешься тотчас головой вниз через парапет? — Черт, нет! Отпусти, кому говорю! Не хотел я себя убивать! И в мыслях не было! Я не настолько драма квин! — Уверен? — уточнили недоверчиво. — Да! Хватку ослабили, и Чонгук, тут же из неё вывернувшийся, спешно обернулся, оказываясь лицом к лицу с хмурящимся Ким Тэхёном. Серьёзные глаза того обеспокоенно поблёскивали из-под растрепавшейся чёлки, а губы были строго поджаты. — Зачем тогда топтался у парапета, изображая из себя чайку-суицидника? Ты хоть представляешь, насколько это опасно? — Не изображал я никого, — буркнул Чонгук, пряча глаза и подёргивая озябшими пальцами, слишком смущенный, что его поймали на такой детской глупости. — Просто… — «Просто» что? — Просто… чувствовал ветер, вот что! — беззащитно огрызнулся он, тушуясь от своего ответа только сильнее и чувствуя, как начинают полыхать щёки. В сумраке, что царил на крыше, этого, благо, не должно было быть сильно заметно. Тэхён ещё некоторое время бегал напряжённым взглядом по его лицу, но потом всё-таки отступил, шумно выдыхая и прикрывая рукой глаза: — Чонгук, святые твои небеса… Я надеюсь, оно того стоило, потому что я чуть со страха тут коньки не отбросил. Хорошо, что твоей матери ничего не сказал, прежде чем ринуться сюда… Чонгук почувствовал, как горло обожгла кислая вина. Взгляд на ситуацию со стороны его отрезвил, высвечивая произошедшее, как очередной безмозглый подростковый проёб, которых в его репертуаре уже скопилось немерено. — Ладно, проехали… Чонгук? — отходчиво позвали его, осторожно беря за локоть через рукав куртки, чем заставили оторвать загнанный взгляд от бетонного пола под ногами, чтобы неуверенно встретиться им с Тэхёном, который каким-то немыслимым образом нашёл в себе силы ласково ему улыбнуться: — Пойдём спать, а? Сегодня был очень долгий день. Мы все порядком устали. Чонгук впервые позволил себе послушаться того с подобным смирением, неожиданно находя для себя в этом глубочайшее облегчение. Возвращаться домой, где его вопреки всему всё ещё почему-то ждали, было немного боязно, но он не мог игнорировать то робкое чувство внутри, которое, наверное, больше всего походило на… надежду? Чонгук проснулся на зыбком рассвете с влажными от слёз ресницами. После калейдоскопичных сновидений, явно спровоцированных вчерашним днем и поднимавшимися со дна особенно болезненными фрагментами памяти, когда-то вытесненной в подсознание. Во сне он то безмятежно смеялся и то давился безудержными слезами. Он всё ещё мог воскресить в сознании привидевшуюся ему залитую золотым светом и музыкой комнату и то, как он танцует, поместив свои крошечные ножки, будто на ходули, на стопы большого доброго взрослого, и тот ласково смеётся ему на ухо, держа его ладошки в своих; вспомнилось и то, как его маленькие цепкие пальчики жестоко отрывали о ткани чужого платья, когда он не хотел смиряться с тем, что его почему-то покидают. Он сделал что-то не то? Отдельным ярким воспоминаем шло то, как он счастливо носится по бесконечно долгому коридору наперегонки со своим самым верным другом и как приятно ощущается кожей его мягкая золотистая шерсть под рукой… и то, как этот друг жалобно прижимает уши, когда на него поднимают голос, чтобы прогнать подальше… И как он плачет от этой несправедливости, горько и совершенно беспомощно… Вряд ли можно было ожидать, что всё разрешится само собой, как по щелчку пальцев. Сидя по утру за завтраком в компании матери и Тэхёна, Чонгуку было трудно смотреть куда-нибудь, кроме как к себе в тарелку, ну или, на крайний случай, на кончики палочек, которыми он с излишней нервозностью таскал себе закуски с общего стола. Должно быть, от него ожидали, что он сделает хоть какой-нибудь шаг со своей стороны, скажет что-нибудь… выразит, что думает касательно всей этой сумасшедшей ситуации. Если бы он, дьявол его побери, только знал, что именно сказать… если бы у него были те самые правильные слова, подходящие под этот случай, но вот только у него их не было. У него ничего, совсем ничегошеньки не было за душой! Разумеется, он не был слепым и замечал, как молча и многозначительно переглядывается промеж собой эта парочка, с которой он помимо утреннего приветствия и парой слов не обмолвился. Обычно, если Чонгук пребывал в замкнутом настроении, то Тэхён пытался занять его мать каким-то не значащим ничего разговором, разбавляя неловкость, но сегодня они купались в ней с головой. С другой стороны, наверное, оно было и к лучшему, что все они не пытались делать вид, что всё осталось неизменным. Потому что после вчерашнего информационного взрыва лично он переместился в какое-то параллельное измерение! Неожиданно к нему всё же обратились: — У тебя освобождение на пять дней от занятий, ты в курсе? В школьной администрации уже подтвердили, — сказал Тэхён аккуратным и максимально нейтральным тоном. — Да? О… думаю, это хорошо… Да, это совсем не плохо, — пробормотал Чонгук, мельком глянув на того, и вновь вернувшись к ковырянию риса. — Чем планируешь заняться? — Чонгук дергано пожал плечами, позволяя языку тела говорить вместо себя. — Запрёшься в своей комнате? — попытался пошутить старший, чем заставил его нервно и коротко улыбнуться уголком губ. — Не знаю, наверное… Звучит как план… Разговор явно не клеился. Тогда Тэхён, видимо, решил, что короткая и быстрая боль, лучше долгой и изнуряющей, потому что внезапно он перешёл прямо к сути вопроса: — Чонгук, скажи… Ты ведь смотрел вчера со своей тётей трансляцию с интервью, в котором участвовала твоя мама? Чонгук испуганно вскинулся, и ему не повезло так сразу без должной подготовки утонуть в материнских глазах, которые буквально состояли из расплавленной надежды и ожидания. — Д-да… я смотрел её вчера, — схватился пальцами за пирсинг в брови — недавно приобретенная привычка, настигавшая его всякий раз, когда уровень его тревоги начинал покидать желтую зону смещаясь в сторону красной. — Может… ты хотел бы об этом поговорить? Поговорить? Это же, когда словами и через рот? Как это обычно делают нормальные взрослые люди? Нет, простите, он пока так не умеет. Должно быть отчаяние и паника сделались слишком явными на его лице, потому что старший решил временно отступить: — Это не обязательно делать прямо сейчас, никто тебя не торопит… Ты можешь взять столько времени для раздумий и… переваривания всего, что на тебя навалилось, сколько тебе потребуется. Просто я… точнее будет сказать, твоя мама… В общем, мы всегда будем здесь, чтобы поговорить с тобой о чём угодно… что бы ты не захотел обсудить. Ладно? Чонгук отрывисто кивнул, явно ощущая, как отъезжает куда-то в небытие его сознание, покидая его перегретые и закоротившие мозги. С силой кусая внутренние стороны щёк, он посидел ещё с мгновение недвижимым, затем сорвался-таки с места — не выдержал: — Я… я, наверно, уже сыт. Пойду помою посуду. И схватив со стола свою тарелку с объедками, а также прихватив одну из опустевших мисок, засеменил на кухню. По крайней мере, он не сбежал так далеко, как глаза глядят — уже что-то. Релокация, кажется, так это называется. Он пока не может принять сражение, потому релоцируется, чтобы провести перегруппировку войск… «Водные процедуры» произвели на него успокаивающий эффект. Он успел перемыть до скрипа всю керамическую посуду и палочки, — которые чуть позже ему поднёс со стола Тэхён, — отравив их затем в антибактериальный короб, и уже принялся за сковородки, когда старший пристроился неподалёку от него, чтобы убрать обратно в контейнеры оставшиеся с завтрака закуски. Чонгук чувствовал у себя на скуле его взгляд исподволь, но старался больше сосредоточиться на потрясающем звуке чистоты, который у него получалось извлекать жесткой стороной губки, покуда он избавлял дно глубокого вока от жирного налёта. Но тут, когда он менее всего этого ожидал, его совершенно возмутительным образом толкнули в бедро, да с такой силой, что его центр тяжести знатно так пошатнулся. Когда Чонгук негодующе уставился на возмутителя спокойствия, тот уже плотно прижимался к его плечу своим, глядя на него сверху-вниз с искорками веселья на дне раскосых глаз. — Сколько ярости по отношению к невинной сковороде, Чонгук-а, — прыснул Тэхён, скашивая взгляд в сторону раковины, а затем вновь возвращаясь им к его лицу и глядя с таким снисходительным умилением, каким обычно одаривают несмышлёнышей из детсада. — Зачем так толкаться? Хён… — обиженно буркнул Чонгук, невольно и совершенно по-детски выпячивая нижнюю губу, что создало странный контраст с предполагаемой маскулинностью, которую по идее должен был прибавлять к его внешности пирсинг. — Вообще-то это довольно больно… — Прости… Ты казался слишком удручённым, вот я и решил тебя растормошить, — парень сверкнул извиняющейся улыбкой и тряхнув мешавшейся на глазах чёлкой, вернулся вниманием к пластиковым контейнерам, компактно составил те друг на друга и отправил в холодильник. Однако после этого с кухни не ушёл, а подперев тот самый холодильник плечом, стал досматривать, как Чонгук управится с остатками посуды. В итоге, к разочарованию Чонгука, посуда в раковине оказалась не бесконечной, так что воду в кране пришлось-таки перекрыть, отчего сразу сделалось оглушительно тихо. Вытирая кухонным полотенцем руки, Чонгук бросил нервный взгляд на обеденный стол, располагавшийся по ту сторону кухонного островка, матери там не наблюдалось. Тогда напряжение несколько его попустило. — Как насчёт того, чтобы немного размять ноги, а затем погонять мяч на площадке? — застал его врасплох неожиданным предложением Тэхён. — Ты ведь умеешь играешь в баскетбол? — Разумеется, умею. — Насупившись, Чонгук отвернулся, чтобы повесить полотенце на положенное ему место, а когда поворотился обратно, то сомкнутые указательный и средний палец чужой руки нагло тукнулись ему в межбровье, явно требуя прекратить хмуриться. — Не серчай, Чонгук-а, хён это не со зла, — Тэхён коротко растянул губы нарочито милой дугой, не обнажая зубы, но тут же прекратил улыбаться. Глаза при этом смотрели пристально, почти сканирующе. Такое метание между откровенным дурачеством и резкой серьёзностью порой сильно выбивало Чонгука из колеи. — На самом деле я в этом вполне неплох, даже играл некогда за школьную сборную. — Да неужели? — не слишком искренне, скорее для проформы, выразил сомнение Чонгук: всё-таки старший был рослым, так что в занятии баскетболом не было ничего удивительного. Да и руки у него были крупные — что надо для успешного удержания меча. — Чистая правда! Все трехочковые всегда были мои. Если хочешь, поделюсь с тобой парочкой трюков, — Тэхён интригующе вскинул брови, взлохмачивая волосы небрежно-красивым движением. — Так что скажешь? Когда Чонгук перестал ежемоментно выпускать колючки и шипеть, будто кошак, которого норовят погладить против шерсти, общаться со старшим стало во сто крат проще. Он наконец дозрел до того, чтобы посмотреть на компаньона своей матери (или кем он ей там приходится) более объективным взглядом. Выпотрошив все связанные с ним вспоминания, Чонгук пришёл к выводу, что большую часть времени вёл себя как мудак (особенно если вспомнить ту ужасную проказу с попыткой якобы совращения… Б-р-р, особенно мерзко это выглядело теперь, когда Чонгук обладал более широкой перспективой на реальность), и тот факт, что Тэхён почему-то (наверное, из сострадания к его матери) всё ещё не оставлял попыток наладить их общение и, более того, даже в своём роде заботился о нём, причинял Чонгуку одновременно и боль, — от осознания собственной ущербности, — и вместе с тем делал парню большую честь. Даже за это его уже стоило бы уважать и перестать вести себя, как распоследнее дерьмо. Так что Чонгук, по мнению его совести, был просто обязан хотя бы попытаться пойти на встречу человеку, который (не суть важно по каким конкретно соображениям, но) так любезен и добр, что пытается помочь Чонгуку откопать себя из выгребной ямы, в которую он угодил. — Какого чёрта куришь ты, а отдышка у меня? — пропыхтел Чонгук, упершись себе в колени и переводя дыхание, а затем вновь плетясь следом за старшим, бодро вышагивавшим по пружинистым беговым дорожкам, что так кстати змеились кольцами вокруг буквально расплывавшегося сегодня в тумане парка неподалёку от их дома. Тот же, явно наслаждаясь силой и эластичностью своих разогретых мышц, ловко изогнулся к нему, одновременно с этим растягивая своё левое плечо: — Потому что в отличии от тебя, только и знающего, что просиживать каждый день задницу за партой и догоняться всякими снэками, я бегаю каждое утро и веду преимущественно здоровый образ жизни, а сигареты… это так, когда с нервами совсем худо становится. Если хочешь перенять у своёго хёна что-нибудь, то пускай это будет какая-нибудь полезная привычка, окей? Тэхён закончил растягивать плечи и, подхватив себя за щиколотку, сделал несколько неловких прыжков, находя баланс, и начал тянуть переднюю мыщцу бедра. — Знаешь, меня всегда настораживали излишне идеальные люди… — проговорил Чонгук, не без внутреннего превозмогания, но последовавший примеру старшего и тоже теперь балансирующий на одной ноге. — Ты только что назвал меня идеальным? Я не ослышался? — хитро улыбнулся Тэхён. — Я обведу этот день, когда получил признание от малыша Чонгук-ки, красным маркером в календаре. — Я имел в виду, — принялся защищаться Чонгук, — излишне правильные люди. Я хотел сказать правильные! Парень явно с него потешался, чем заставлял Чонгука испытывать что-то наподобие беззлобной детской обиды. — Понял! Понял я! Всё, больше тебя не дразню… — Хён капитулирующее поднял руки, всё еще отсмеиваясь. — Просто для меня… идеальное тело и состояние боевой готовности в любой час дня и ночи — это скорее необходимость, чем блажь. — Как я мог позабыть, что твое тело — твой хлеб! — не удержался от подзуживания Чонгук, но в следующее мгновение почти пожалел о своём длинном языке. Благо, Тэхён вывел всё в шутку. — Именно! Я просто не имею права болеть… — тот беззаботно улыбался, но Чонгук почувствовал, что что-то гораздо большее кроется за этими простыми с виду словами. Какие люди не имею права болеть? Те, на которых держится слишком многое, чтобы они могли позволить себе слабость… Наверное, это очень страшно быть таким человеком. Чонгук отчего-то сделалось совестно, и он поспешил перевести тему: — Когда мы пойдем уже играть? — Когда ты как следует разомнёшься, я не хочу, чтобы в мою смену ты потянул себе что-нибудь… Например, лодыжку… Оказалось, что хён действительно потрясающе играет, это был совершенно иной уровень, нежели тот, с каким Чонгук привык сталкиваться, играя обычно со своими одноклассниками. Тэхён опрокинул его играючи и даже особенно не напрягаясь, его обманчиво плавные и размеренные движения сначала притупляли бдительность, а в самый неожиданный момент он, казалось, разгонялся до первой космической, с безупречной точностью закидывая мяч в кольцо. Про трёхочковые Чонгук вообще молчит. В общем, Чонгук был собой очень разочарован, но вместе с этим в нем будто бы зажегся огонь, азарт взять реванш, доказать, что и он чего-то стоит. — Однажды я непременно уделаю тебя, хён. Клянусь! — Буду ждать этого с нетерпением. И даже буду так великодушен, что помогу тебе в этом, ведь лучшее чувство, которое может испытать учитель, это когда его собственный ученик превосходит его в мастерстве, — как всегда мягко откликнулся тот, протягивая ему бутылку с водой, которую добыл в ближайшем автомате с напитками. Эта понимающая, почти нежная улыбка вообще когда-нибудь сходит с его лица? Чонгук мог бы, как и раньше, подозревать его в неискренности, но слишком много фактов говорило об обратном. Так что, наверное, он сам слишком испорченный, раз ему трудно поверить в то, что бывают отличные от него самого, более чистые люди. Тэхён опустился на низкую скамью подле него, опершегося спиной о железную сетку, которая стояла по периметру игровой площадки, и открутил крышку со своей минералки, чтобы утолить жажду. Наверное, это Чонгук, вот кто здесь плохой человек. Тяжёлые мысли вновь навалились на него многотонным грузом, и, что удивительно, он сумел это отследить, потому что ранее это было его перманентным состоянием, а сейчас, когда ещё несколькими минутами назад несмотря на выжатое, как лимон тело, у него на плечах была до необычайности легкая голова, ему было с чем сравнивать. — Что опять случилось? — вклинился в омут его самобичевания обволакивающий голос Тэхёна, и сам он заглядывал ему в лицо, а правильнее, наверное, будет сказать, что в душу. — Ничего, — Чонгук спрятал глаза, испугавшийся такой уязвимости. — О чём-нибудь думаешь? Может, хочешь поделиться? Чонгук помотал головой, всё ещё упрямо глядя в сторону, но уже чувствовал, как обдало предательским жаром глаза. Только, блять, не это. Ну почему он всегда скатывается в сопли? Отвернувшись, он наскоро проморгался, украдкой утирая влагу с глаз. Но она почему-то не хотела останавливаться, тогда он зажмурился, что есть мочи, внутренне себя проклиная. — Всё хорошо… всё в порядке, Чонгук-а… Реагировать так совершенно нормально, в этом нет ничего постыдного… Всё теперь пойдёт, как надо… Ты ни в чем не виноват… — На последних словах Чонгук всё-таки не удержал всхлипа и, тут же зажав себе рот рукой, задрожал. — Поплачь, Чонгук-а… просто разреши себе это… Ты молодец, ты ни в чём не виноват… В этом нет твоей вины… Всё закончилось… Всё позади… — голос рядом всё продолжал тихо и проникновенно баюкать, так что в какой-то момент Чонгук просто отпустил себя, и наконец почувствовал, что пружина внутри него наконец разжалась. Наверное, ещё минут через пятнадцать, размягчённый и икающий от отпустивших его слёз, Чонгук просто смиренно сидел, позволяя старшему прижимать к его глазам только купленные, прямиком из морозилки, две упаковки со сливочным мороженым. Те, по словам парня, должны были помочь от отёков, потому что Чонгук прорыдался знатно. — Как раз подтает, и можно будет есть без опаски для горла! Отлично же, а? Скажи, Чонгук-а? — Хён, знаешь, иногда ты несёшь такую чепуху, — пробубнил гнусаво Чонгук, который не должен был видеть под закрытыми веками абсолютно ничего, но отчего-то всё равно отчётливо наблюдал на черном бархатном фоне эти слепящие, но маленькие и красивые, как блики на танцующей воде, смешки Тэхёна. От них его собственные губы сами, хоть слабо, но растягивались в подобии улыбки. — Что поделаешь, даже твой идеальный хён имеет свои неидеальные стороны! Придётся тебе с этим смириться! — а старший всё продолжал дурачиться. Чонгук фыркнул и улыбнулся, но уже взаправду. На обратном пути они с большим удовольствием уминали то самое растаявшее мороженое, не забыв зайти в круглосуточный магазинчик за порцией для его матери. В черепушке Чонгука вместо мозгов плавало пьяненькое желе, в таком же расслабленном состоянии пребывало и тело. Так что в эти странные и долгожданные минуты беспечной неги, проще простого было задать тот самый страшный вопрос: — Тэхён-хён? — Чего? — тот оторвался на миг от своего стаканчика. — Хотел спросить… как мне начать… тот самый разговор с мамой… Тэхён продолжать молча вышагивать рядом с ним, сосредоточенно глядя с некоторое время вперёд, потом наконец отозвался: — Просто… попробуй начать с того, что сейчас чувствуешь… Думаю, так будет проще и искреннее всего… Чонгук понятливо угукнул, кивая самому себе, а старший вдруг как кусанул мороженого, что оно едва поместилось ему в рот, и на протяжении жевания сохранял на лице всё то же нарочито задумчивое выражение. Когда, тот наконец дожевал, Чонгук не мог в который раз за прогулку не прыснуть, с явным подозрением на то, что разыгрываемое сейчас перед его взором действие было заранее срежессировано: — Хён, у тебя молочные усы над верхней губой, знаешь? Тут? — Не может быть, — деланно нахмурился тот. — Ты меня разыгрываешь, я всегда очень аккуратно ем мороженое! Так что не дури мне голову, Чон Чонгук, и пойдём скорее домой, нас ждут великие дела! Кажется, Чонгук начинал понимать, почему его мать так крепко держалась за этот… антидепрессант.