После школы

Зачем, Ди? Зачем ты попал под горячую руку психопата? Я помню, как нашел тебя... Меня тошнит. Органы выворачиваются, когда я думаю о тебе. Ты девятая жертва этого маньяка. Лучше бы это был я, честное слово. Раньше бы я никогда не сказал такого, но... Ди, как мне тебя не хватает. После школы каждый день я хожу на кладбище к твоей могиле. Вместо креста у траурно украшенного холма стоит каменный памятник тебе в полный рост. Я сажусь на траву под ним, гладя ледяную гранитно-безжизненную руку. Я плачу. Слеза тихо катится по моей щеке, затем срываясь в землю, что хранит теперь твой прах под собой. Я должен был выплакать себе уже все глаза, но моего горя настолько много, что они ещё хранят в себе тонны слез, хотят видеть тебя, говорить с тобой... Я обращаю взор на каменное лицо. Скульптор, у которого мы заказали эту статую, сделал свою работу мастерски, но лучше бы никогда мы не делали этот чертов заказ, никогда бы ты не был похоронен в двух метрах под памятником!.. Тебя изобразили очень точно: волосы так же вьются, полуприкрытые холодные глаза, аккуратный нос и поджатые губы. Как ты выглядел при жизни, Ди. Мы старались угодить тебе. Нам предлагали сделать тебя в виде ангела, но родители воспротивились и сказали, чтобы скульптуру сделали в точности, как ты одевался в жизни: берцы, джинсы, черная футболка и белая рубашка... Волосы стянуты в хвост, а руки скрещены на груди. Был бы как живой, если бы не холод и цвет камня. — Привет, Ди... Привет, братик. Статуя молчит. За что ты так со мной? Как же я хочу, чтобы ты обозвал меня конченным идиотом и послал куда подальше! Вместо этого памятник стоит и даже не смотрит в мою сторону. Я вздохнул. — Я нашел твой дневник, твои деньги ушли на этот памятник... Вон какой красивый, а ты не хотел. Я срываюсь на полуслове, тихо скуля от боли в груди. Но через пару минут отважно поднимаю влажные от обилия горьких слез глаза и продолжаю: — Ты все правильно понял. Ты был ж-жертвой. Почему не я?.. Мы тогда с тобой шли в школу, ты вел себя очень странно, помнишь? Помнишь, Ди? Ты постоянно оглядывался по сторонам, и я заподозрил что-то неладное. Я все расспрашивал тебя, но ты отнекивался. А у порога школы ты вдруг крепко обнял меня и прошептал на ухо: "не забывай меня, Хэви". Я понимал, что случилось что-то плохое. И я упустил... Я потерял тебя. Я ужасен. Я виноват ещё больше, чем маньяк, что до сих пор ошивается в нашем городе. На последнем уроке пришло сообщение от тебя: "дневник в потайном ящике в шкафу. Там все написано. Прости меня." Тогда я отпросился в туалет. Почему я плакал? Потому что все это было чертовски странно... Я и сейчас плачу. И буду плакать ещё очень долго... Конечно, я пошел не в туалет. Я выбежал на улицу и зачем-то стал звать тебя... Мою душу терзала тишина. А потом я увидел. Словно в тумане, с трудом переставляя дрожащие ноги и сглатывая ком тошноты, я побежал, запинаясь, к тебе. — Дииии.... Нееет... Нет-нет-нет... Ты лежал на асфальте посередине безлюдной улицы. Фонарь освещал твое мертвенно бледное лицо. Кровь все ещё лилась из груди, откуда убийцей был вытащен нож. Пелена застилала глаза, но я пытался не упасть в обморок от ужаса и нащупать пульс. На подкорке сознания я понимал, что его не будет. Слишком много крови было на тротуаре. Я ничего не соображал и повторял, как мантру: — Ди, очнись... Ди... Т-ты обязан... Ди, прошу, очнись... Когда какой-то прохожий вызвал скорую я понял: все. После похорон мама бушевала как никогда. Она била посуду, ломала стулья и опрокидывала горшки с цветами в истерике. Отец сидел на диване в напряжённой позе, его глаза застекленели... Я первый раз видел, как папа плачет. А до похорон я почти сразу ушел в комнату. Но не в свою, а в твою, Ди. Там я перерыл весь шкаф в поисках тайника, пугаясь тишины в твоей комнате. Лучше бы ты меня тогда оттуда вышвырнул... Рыдания вырвались наружу. Я захлёбывался в собственных слезах, шаря в твоих вещах и вдыхая запах твоего одеколона. За что, Ди?! За что?! Да, я всё-таки нашел дневник. "Я заметил, что этот псих следит за мной. Если мне суждено умереть в раннем возрасте — я не пойду против судьбы, но буду бороться. Я же тоже человек, я тоже хочу жить. Родителям лучше не говорить... Мало ли." "Хэви, если ты читаешь это, значит, я уже мертв. Меня, по моим расчетам, убили двадцать четвертого мая. Ты прости, что я тебе раньше не сказал, но сейчас готов. Я люблю тебя, Хэв. Я всегда тебя любил. Мне жаль, что я так мало своего времени посвятил тебе. Не огорчайся, смерть — не самое страшное разочарование в жизни, тем более, мы с тобой всегда были так далеки друг от друга. Хотелось бы увидеть тебя взрослым, но не судьба." "Хэви, можешь забрать из моей комнаты все, что захочешь. Помнится, ты хотел стащить ту футболку — забирай. А насчёт похорон... Пусть на них придет только наша семья с дядей Чесом. И не надо всяких пышных надгробий. Я... Откладывал деньги на всякий случай. Я давно узнал, что этому психу нужен именно я. Так вот, денег должно хватить на все: и на гроб, и на крест, и на сами похороны. Они лежат в другом тайнике, который находится под крыльцом. Там ещё сигареты вроде остались." Я показал дневник родителям. Да, Ди, показал. Я стащил твои сигареты. Вдыхать никотин было не то, чтобы приятно, но так я не концентрировался на твоей гибели. Теперь у меня привычка. Ты так спокойно писал о собственной смерти. Ты тоже отчасти псих, Ди. И я псих, разговариваю тут с камнем. Слезы не заканчивались. Мокрая земля комьями неприятно липла к кроссам и джинсам. Вот маленькая травинка проросла на могиле... — Ди, отзовись,— тихо взываю я к небесам. Облако, непонятно откуда взявшееся, закрывает бледное солнце. Я вздыхаю. Последнее время я питаюсь собственными слезами. Желудок сводит от голода, но каждый раз, когда я проглатываю пищу, меня начинает выворачивать. — Помнишь, как ты привел меня сюда погулять? А я испугался,— попытался улыбнуться я, но вышло криво. Когда я в последний раз улыбался? Когда в последний раз мои щеки были сухими?... Я не помню. Помнишь, Ди, как мы мало, но так весело проводили с тобой время? Когда ты был в хорошем настроении... Психолог, к которому я сейчас хожу, сказал мне отвлечься. Сам-то он когда-нибудь чувствовал то, что я сейчас чувствую?! Если я отвлекусь, я предам тебя, Ди. Я до самой своей гребанной желанной смерти буду приходить сюда, как собака, которую бросил хозяин... Я буду как первобытный волк, которого приручил человек, выть на луну от безысходности... Я люблю тебя. Глухие рыдания превратились в вой, раздавшийся на все это сраное кладбище. Я с корнем выдирал из себя кровоточащую душу, срывая голосовые связки. Казалось, твоя статуя, которая размывалась перед глазами от кровавых слез, смотрела на меня неодобрительно. Мама с папой давно перестали приходить за мной глубокой ночью сюда, и я им благодарен. За тебя. За то, что ты мой брат... Мой любимый мертвый брат... Хоть бы я однажды сдох в этих мучениях. Тогда мы с тобой встретимся в месте, где нет никакой боли, и я тебя обниму крепко-крепко и больше никогда, слышишь, никогда не позволю тебе оставаться одному!!! — А-А-А-А!!!—очередной злобный вопль вырвался из моей когда-то солнечной, но сейчас изодранной в мясо души. С каждым воспоминанием кинжал в сердце поворачивался на сто восемьдесят градусов, пуская кровь из истрепавшегося и уставшего органа. Пальцы въелись в землю, которая плакала вместе со мной. Волосы спутались окончательно, смешавшись со слезами и соплями, я оглох от своих криков... Я бы упал, если бы стоял. Но я просто согнулся, злые крики, вырываясь из разбитого горла вместе с кровью, которую я агрессивно сплевывал, проклинали этот ебанный мир. Я весь грязный, опустошенный и сломленный... Ты этого добивался, пиздоебина, посягшая на моего брата, а?! Когда я узнаю, кто ты, я лично буду терзать твое тело и твой разум так же, как сейчас терзается мой! Я вырву тебе кишки голыми руками, я зарою тебя заживо в эту долбанную грязь, предварительно придушив! Крик оборвался... Кладбищенская тишина. Пора успокаиваться. Темнеет. Мрачные облака заволакивает только что взошедшую луну... Она напоминает тебя... Я истерично всхлипываю, воздуха не хватает... Зубы стучат друг о друга от холода и продолжительных истерик. Руки, все грязные от сырой земли, дрожат. Я поднимаюсь на ноги, пошатываясь. Ноги не держат, колени подгибаются... Я оперся на памятник, как в самые трудные минуты в своей жизни опирался на тебя, Ди... Надо уходить. Снова тошнота. В последний раз взглянув на твое бесстрастное, навеки застывшее лицо, я вытираю слезы и отхожу от могилы, уже не оборачиваясь. Опять буду пугать прохожих своим видом. Я закуриваю предпоследнюю сигарету из твоей пачки, которую ты прятал. Последняя же лежит у меня в тумбочке... Дым постепенно успокаивает, но не до конца. Заходя в дом, я все ещё редко шмыгаю носом, даже не пытаясь скрыть от тихого отца, сидевшего на кухне, запах сигарет и новую испачкавшуюся толстовку. Не пытался скрыть свое состояние. Отец подошёл, мягко обнял меня, а я уткнулся лицом в его грудь, слыша, как стучит его опустошенное сердце в унисон с моим. Все же мама с папой сломлены не меньше моего. Что ж... Мы ещё встретимся, брат.