крепко спи и ничего не бойся

      У Антона в маленьком кармане рюкзака смятые чеки от билетов на электричку из пригорода в центр, а в большом — тетради с мятыми обложками, потому что он каждый раз о них забывает и запихивает рюкзак в шкаф как попало.       У Антона в кармане куртки пачка сигарет, а в ней две зажигалки. Одна из них новая совсем, вчера в ларьке возле своей пятиэтажки купил. Вторая — розовая, с каким-то совсем глупым узором, — не работает уже, но выкинуть ее никак не получается. Он перебирает ее между пальцами, гладит пластмассовый бок и тяжело вздыхает.       До его остановки ещё двадцать минут, потом ещё минут пятнадцать на метро. И вот оно — здание знаний, треклятый университет, в котором не выходит вдохнуть полной грудью вот уже третий год.       За мутным окном электрички серые, безликие дома и дождь. Он барабанит по стеклу, создавая странный, но успокаивающий ритм, который слышно даже в одном наушнике. Антон прикрывает глаза и упрямо отгоняет мысли о предстоящих парах.       На эти пары нет сил совсем, как и на эту жизнь, если уж очень честно. В рюкзаке несделанное задание, закончившиеся ручки и старый учебник, который под конец семестра нужно будет вернуть в библиотеку.       Он не знает, зачем его взял — и не открыл ни разу. Да и не станет. Антон не из звездных учеников, не поднимает руку на семинарах и не вступает в дискуссии. За оценки не борется — три, так три. И бог с ним.       Хотя, наверное, уж знает. Арсений ему сказал взять его, почитать. Антон взял. Ему Арсения расстраивать не хочется совсем, поэтому он носит его, делая вид, что читает, перекладывая закладку на несколько страниц вперёд каждые пару дней.       Арсений говорит ему: «ну вот!». Говорит: «молодец!». Антон улыбается и давит в себе чувство стыда. Учиться, правда, нет сил, он не врет. Но… Арсений. Арсением он дорожит, Арсением он восхищается.       Арсения он…       Антон надевает второй наушник и увеличивает громкость. Мыслей много, но агрессивных битов пока что больше. Пока что убежать от них можно.       Но все не вечно.       Если раньше от настойчивых мыслей можно было отмахнуться, словно от надоедливой мошки у мамы на даче летом, то сейчас сил нужно куда больше (а их нет, и больше не будет, кажется).       И их становится все больше и больше — лезут из-под кожи, из глаз и носа. Главное, что не изо рта. Нужно лишь стиснуть зубы посильнее, да улыбаться ему дружелюбнее. Выдыхать не так часто, пялиться не так открыто, и все пройдёт.       Сто процентов, инфа сотка, зуб даю и ещё тысяча других фраз, которые отказываются быть правдой.       Оранжевые пластмассовые сиденья электрички режут глаза — слишком яркие. Люди вокруг серые, небо серое, панельки тоже серые, а они — оранжевые. Выделяются пятном.       Они напоминают об Арсении (что в этой жизни ему не напоминает об Арсении?).       Такой же яркий и необычный, выделяющийся среди всех остальных. Антон лишь очередной серый прохожий, очередной надоедливый дождь или слишком большая лужа, которую невозможно обойти, нужно лишь на носочках пересекать, чтобы не залило в ботинки. Антон то самое разбитое окно на пятом этаже, которое никто не чинит, потому что никого в той квартире и нет давно.       Арсений скорее архитектура в центре Петербурга, тёплое мартовское солнце после холодной зимы, яркие улыбки и та самая уютная кофейня возле дома с дешевым кофе. Арсений — это аккуратные пометки в книгах, разборчивый почерк и выверенное расписание.       Антону иногда больно даже думать о том, насколько Арсений не для него, поэтому он старается не думать. Вообще.       Просто смотрит, просто норовит потрогать, притянуть в дружеские полуобъятия, проводить до аудитории и слушает так, как не слушает лекции. Внимательно, что хоть конспекты пиши.       Ему сложно с этим бороться — не получается. Рядом с Арсением ничего не получается, кроме как дышать медленно и осторожно. Или чувствовать лёгкое головокружение (а может, потому что не поел).       Антон на все его сообщения отвечает долго, потому что каждый раз боится написать что-то не то. Он редкие кружочки пересматривает какое-то совершенно стыдное количество раз, переслушивая смех и всматриваясь в каждую родинку на щеке, которых особо и не видно через качество телеги. Но он знает, что они там есть. Поэтому и смотрит.       Арсений пишет ему все чаще, даже без повода — просто поделиться чем-то. Словно они друзья.       А они друзья?       Антон не уверен, что хочет спрашивать это у Арсения самого, но верит, что да. Ну, или у Арсения получается быть таким дружелюбным со всеми на свете, а Антон не особенный.       А вот Арсений — особенный. Особенно умный, особенно красивый, особенно невероятный. Антон простой. Возможно, даже слишком. Возможно, он ходячий стереотип.       А Арсению просто интересно, вот и все.       Не суть. Он выходит из электрички и накидывает капюшон. Дождь — явление обычное, но сегодня он загоняет в меланхолию. В какую-то особенно сильную. И отряхнуться от неё не получается даже ко второй паре.       У них с Арсением (так странно это говорить даже у себя в голове) общая лекция последней, третьей парой. И больше ничего общего. Возможно, стикер-пак в телеграмме, который Арсений («ты прятал эти стикеры с котами от меня так долго???») у него украл и пользуется теперь постоянно.       Антон в эти моменты чувствует себя немного окрылённым. Да, это глупо, ясное дело. Но ему это нужно, ясно? Хоть на секунду не чувствовать себя… как обычно.       Вокруг шумит поток студентов, явно не настроенных на лекцию, и Антон кладёт голову на сцепленные на парте руки и прикрывает глаза. На почти последнем ряду в аудитории можно спать без опаски — преподаватель старый и так далеко не увидит ровным счетом ничего.       К тому же болит голова — статично гудит где-то в затылке, нервируя. Хочется просто вернуться в комнату и лечь спать. Забыться сном, отпустить мысли и день. Очередной неприятный вторник среди сотни таких же неприятных других дней недели.       Звонкий смех девочек с первых рядов раздражает неимоверно, хотя они ничего ему и не сделали. Он морщится и проводит рукой по лицу — сонливость с себя стряхнуть не получается. Поспит в электричке, а потом будет мучаться от боли в шее и спине.       — Привет, Шаст.       Антон тут же растягивает губы в улыбке — Арсений. Солнечный Арсений, что стоит перед ним в своём милом свитере и прижимает к груди рюкзак.       — Привет, — отзывается он мягко, тут же словно просыпаясь.       У Арсения милая завитушка тёмных волос на лбу, приплюснутый нос и совершенно невозможные глаза. Голубые и глубокие — они заставляют Антона забыть о сером утреннем небе.       — Ты один сидишь? — спрашивает Арсений, чуть наклоняя голову, словно кот.       — Да… вроде как, — жмёт он плечами, кидая мимолётный взгляд на стул рядом.       — Тогда можно я?..       И кивает на стул — так скромно и боязно, словно не Антон тут сидит, а кто-то крутой и классный.       Антон тут же кивает, стараясь не замечать гулко стучащего в груди сердца. Впервые за день хочется не просто побыстрее промотать время вперёд, а быть в моменте реальности.       Это глупо — быть настолько эмоционально зависимым от простого знакомого, для которого ты сам не больше, чем смешной однокурсник. Это очень нездорово, над этим нужно подумать и поработать. Но Антон лишь вдыхает поглубже, наслаждаясь запахом одеколона Арсения, и просто радуется искрящейся радости внутри себя.       Потом он уже подумает о том, что ведёт себя, как влюблённый придурок. Как тот, над кем он в школе прикалывался. Но это потом — в электричке до дома. А сейчас Арсений сидит рядом, их колени соприкасаются под столом так непривычно горячо, словно там между кожей не два слоя джинсы, а лишь тонкий шелк.       Он достаёт тетрадь и ручку (хотя и планировал поспать), проверяет ее на последней странице и удовлетворенно хмыкает — пишет. Ну, хоть что-то.       Арсений рядом тоже раскладывает учебные принадлежности, открывает тетрадь с аккуратными конспектами и выводит сегодняшнее число на полях.       У него красивые, ровные цифры, а ещё тонкие запястья и кольцо на пальце. Серебряная печатка подмигивает Антону светом ламп, а кажется, что солнцем, которого на небосводе и в помине нет.       Антон признал, что Арсений красивый, ещё на курсе так первом — аристократичный какой-то, необычный, с длинными ресницами и завораживающим взглядом. Плавный в своих движениях и верный в словах. Тогда он думал, что это нормально — ну могут же парни тоже признать, что другие парни красивы? Без подтекста или чего-то ещё.       Это он сейчас понимает, что не влюбиться в Арсения не мог — без шансов. Правда, чтобы сказать это сейчас в своей голове, потребовалось первые два курса бороться с внутренней гомофобией и принятием себя.       Он, конечно, справился, но к Арсению все равно подойти стремно. Ходят, конечно, слухи, что у Арсения и парень даже был со старших курсов, но слухам верить — себя не уважать (так мама говорит). Антон не верит и маленькую надежду в себе давит, как надоедливые прыщи перед зеркалом.       Но даже с этой перспективой ему просто приятно общаться с Арсением — он весёлый, умный и бесконечно смешной. Правда, не все шутки Антон понимает. Ну, или, как минимум, не сразу.       Антон хотел позвать его в свою команду КВН, но вот только Арсений в научных кружках сидит — да и туалетного юмора не оценит. Они с ним даже здесь очень далеко друг от друга.       — Пиши давай, — шепчет ему Арсений, наклоняясь ближе и кивая в сторону начавшего читать лекцию преподавателя.       Антон немного краснеет, но улыбается в ответ и записывает что-то с презентации.       Он конспекты-то и не ведёт, но приличия ради все же пишет — коряво и почти неразборчиво. В голове нет ни одной мысли о теме лекции, он все ещё думает о соприкасающихся коленях и о том, что Арсений для него слишком высоко. Это немного удручающе, но ведь так и есть — зачем такому усердному и красивому студенту вообще дружить с раздолбаем, как он сам?       Арсений смотрит на него, вопросительно поднимает брови. Антон понимает, что пялился все это время.       — Ниче, — шепчет он, мотая головой.       — Пиши давай, Шаст, — хихикает тот, щёлкая по носу невесомо и возвращаясь к своим красивым буквам. — Презентация куда интереснее меня.       — Неправда, — отвечает Антон автоматически, опуская глаза в тетрадь и краснея даже ушами.       Арсений хмыкает, дописывает строчку и вновь наклоняется ближе. Так, что его волосы чуть щекочут Антону висок.       — Приму это за комплимент, — смеётся он тихо, одаривая Антона очередной тёплой улыбкой.       — Это он и есть, — сконфуженно отвечает, боясь поднять взгляд.       Арсений рядом с ним фыркает смешно, прикрывая глаза на секунду, но тоже взгляд от тетради не отрывает.       — Я польщен, — тихо говорит он.       Он говорит смущённо немного, а тон его голоса мягкий. Сердце пропускает удары, а мозг отказывается воспринимать информацию на слайде.       А вдруг Арсений поймёт, что это флирт, и начнёт его сторониться? Или прекратит присылать смешные стикеры? И вообще писать в целом?       Пока мозг в очередной раз разгоняет самые худшие сценарии, Арсений все улыбается широко и периодически смотрит на Антона. Они встречаются взглядами и смущённо отводят глаза, утыкаясь в тетрадные листы.       Это глупо — почти что на уровне класса так седьмого, когда соседка по парте кажется самой красивой девочкой в мире, и ты все смотришь на ее профиль, периодически натыкаясь на смущённые и вопросительные взгляды в ответ.       Но Арсений смотрит без вопросов в глазах, а как-то иначе… и Антон не знает, как интерпретировать его взгляд.       До конца лекции так происходит ещё пару раз — и каждый раз это заставляет покрываться красными пятнами. Щеки Арсения тоже умилительно краснеют, и Антон запоминает этот смущенный вид.       Обратно в электричке Антон едет уж слишком окрылённо.

***

      Арсений врывается в его жизнь как-то незаметно почти — больше пишет, чаще садится на лекциях рядом, приглашает вместе сходить погулять в субботу.       И это становится привычным — присутствие Арсения в жизни в таком объёме. Антон с уверенностью может заявить, что они друзья. И это греет душу как-то слишком сильно для просто друга.       Но это неважно.       Жизнь становится чуть ярче — Арсений таскает его по каким-то новомодным кофейням, один раз зовёт на пробежку, но Антон отказывается, потому что — где он и где бег?       Но Арсений не обижается, а лишь смеётся и говорит, что предложение будет в силе всегда.       А ещё Арсения много — он много говорит, много шутит, много жестикулирует. Но это не бесит совершенно. Антон слушает его, забывая о времени к чертям собачьим, а потом вечером бежит до метро от дома Арсения со скоростью света, чуть не падая прямо в лужу.       Все же стоило соглашаться на пробежки.       Арсений пишет ему тогда: «мог бы и остаться». Антон улыбается этому сообщению весь путь до дома.       Он пытается быть образцовым другом, а поэтому запихивает весь флирт куда подальше. Не залипать на Арсения все ещё выходит не очень, но он старается.       Арсений, правда, ни разу не помогает ему в этом — наклоняется, чтобы что-то прошептать. Или садится так близко, что их бедра впечатываются друг в друга. И неважно — на лекции или дома, но его будто магнитит.       Антон не понимает ровным счетом ничего — это нормально среди друзей или что-то значит? Но спрашивать боится. Смысл отпускать синицу, если журавль может быть просто миражом?       — У тебя через неделю выступление? — спрашивает его Арсений, потягиваясь на кровати и продолжая играть во что-то на телефоне.       Антон же сидит за чужим письменным столом и списывает конспекты, потому что преподу вдруг понадобилось их проверить, а он, конечно же, не писал их. А вот Арсений — писал, поэтому и предложил пойти к нему после пар.       Антон не дурак отказываться. К тому же сегодня пятница. Главное — успеть прыгнуть на метро.       Квартира Арсения (которую он снимает) стала уже привычной — маленькая комната с полуторной кроватью. Идеально чистый рабочий стол со стареньким ноутбуком на нем и учебниками из библиотеки.       — Игра, — поправляет он Арсения, переписывая очередную строчку.       — «Игра», — пародирует его Арсений, недовольно фырча. — Ну так?       — Да, с другим уником у них в здании. А че?       Слова сливаются в одно месиво, схемы кажутся просто набором линий, но и препод вряд ли будет прямо читать каждую страницу, поэтому можно не сильно стараться.       — Да я слышал, как девчонки говорили об этом, — поясняет Арсений, ворочаясь на кровати, отчего она жалобно скрипит.       Антон лишь многозначительно хмыкает, пытаясь понять очередные закорючки.       Всматривается, подносит тетрадь ближе к лицу, но не понимает все равно.       — Арс, че за слово? — просит он, пока Арсений, жалобно кряхтя (прямо как кровать), поднимается и подходит ближе.       Склоняется так, что его подбородок чуть ли не лежит на Антоновом плече, а тёплое дыхание опаляет кожу.       — «Ситуационно».       К спине прижимается грудью, будто специально, и не отходит. Антон сцепляет зубы и не отрывает взгляд от букв. Себе дороже.       — Ага, — выдыхает он, надеясь, что громко стучащее сердце Арсений не услышал.       Но Арсений не отходит — смотрит, как Антон дрожащими руками переписывает текст, дышит куда-то в шею.       — Мне кажется, ты нравишься Нине, — говорит он куда тише, не сдвигаясь ни на сантиметр.       — А? — переспрашивает Антон, перехватывая ручку крепче.       Текст перед глазами расплывается, а все тело напрягается.       — Нине нравишься, говорю. Она планирует прийти на игру ради тебя.       — Уж прям ради меня, — возражает он, вздыхая глубоко.       От Арсения пахнет каким-то цветочным шампунем.       — Конечно, ради тебя. Кто бы не пришёл ради тебя?       — Ты, — выдаёт он с чуть шутливой интонацией, пытаясь перевести все в шутку.       Арсений недовольно цокает, переводя взгляд на Антона. Голубые глаза буравят профиль.       — Ты меня не позвал.       — Ты не любишь КВН, Арс, в чем смысл? — старается он выровнять голос, вновь берясь за ручку и пытаясь переписать очередные закорючки.       — Ну ты-то там будешь.       Нахуй закорючки — он чуть отклоняется, переводя взгляд на Арсения. У того совершенно непринуждённый вид.       — А ты хочешь? — спрашивает он осторожно, нервно прокручивая ручку между пальцев.       Комната большая, но Арсений вообще не планирует выходить из его личного пространства. Он лишь драматично закатывает глаза на вопрос, всем видом показывая, что неполучение приглашения его обидело.       Король драмы — это Антон понял за месяц. Но это не раздражает.       — Ну, Арс, я же знаю, что тебе такое не по душе, — вот и не зову, — жмёт он плечами, прерывисто вдыхая. — Да и плюс… как-то стремно это, я бы не хотел, чтобы ты меня видел в этом.       Вся театральная маска с Арсения тут же падает — он переводит взгляд голубых глаз на Антона и поддерживающе улыбается.       — Почему?       — Да потому что это все нелепо в высшей степени.       — Но тебе же нравится играть в КВН? — спрашивает он, сжимая рукой плечо и разнося тепло по всему телу вместе с мурашками.       Антон кивает осторожно.       — Ну так и не думай о чужом мнении! Я не считаю, что это нелепо — если тебе важно это знать…       — Важно, — тут же перебивает его Антон.       Арсений смущённо улыбается, чуть наклоняя голову. У него просто невероятно умилительные ямочки. Он кивает.       — Просто делай, а все остальные пусть говорят, что хотят. Если это тебе нравится, то только это и важно.       Антон чувствует благодарность — и за этот разговор, и за помощь по учебе. И за то, что делает его жизнь чуть более выносимой.       — Плюс, на девчонок это действует, как видишь.       Точно, Нина.       — Да блин… — тушуется он, почёсывая затылок и возвращаясь к конспектам. — Мне это внимание вообще не сдалось, если честно.       Арсений наконец-то отступает на шаг, унося с собой приятный запах и тепло, исходящее от тела. Кровать вновь жалобно скрипит под чужим весом.       — Почему? Нина красивая.       — Не мой типаж, — отвечает он, поджимая губы.       — А кто твой типаж?       Антон грустно усмехается, перелистывая страницу тетради, и вновь берётся за ручку.       — Не знаю ещё точно, но не она.       «А он», — добавляет в голове.       Арсений многозначительно мычит, вновь утыкаясь в свою игру.

***

      Они выигрывают эту игру — обходят конкурирующий университет буквально на несколько баллов.       Нина и ее подруги также на ней — сидят в первых рядах и хлопают громко. У них широкие улыбки и смущенные взгляды.       Арсений тоже здесь — забился в дальние ряды, Антон видит его не так хорошо, как девушек. Но ему приятно, что тот пришёл. И ещё волнительно — и что же скажет Арсений насчёт их сценок? Смешно ли ему было?       Команда светится, улыбаясь во весь рот. Илья хлопает по спине довольно, выбивая весь воздух из лёгких.       Они идут праздновать — одна из участниц команды приглашает к себе, а никто не отказывается. Пятница как-никак. Да и повод весомый.       Арсения он берет с собой — тот отнекивается первые пять минут, ссылаясь на то, что будет всех там смущать своим присутствием, но Антон клятвенно обещает ему, что никто не против.       Никто и вправду не против — Арсений вливается в разговоры достаточно быстро, а команда очаровывается им. Особенно девчонки, но это скорее напрягает немного. Признаваться в этом себе Антон не собирается.       Ближе к одиннадцати весь запас сил потрачен — все сидят на полу и лениво обсуждают разные темы в полудреме. Арсений сидит рядом, прикрывая глаза периодически и укладывая голову на Антоново плечо. Антон боится пошевелиться лишний раз, даже дышит не так глубоко.       Но, взглянув на время, он мягко будит его — оставаться в городе он не планирует на выходные, а электрички ходят не всю ночь.       Они прощаются с ребятами, полусонные плетутся до станции и покупают билеты. Не говорят почти — все силы остались на сцене и в квартире за бурными разговорами обо всем на свете. Полусонный Арсений выглядит чертовски мягко и уютно, он жмётся к Антону на перроне, замерзая в своей не такой уж и тёплой куртке и переминаясь с ноги на ногу.       Антону нравится быть выше него — не на голову, как со многими, конечно, но все же. Высокий рост раньше бесил — он принёс в его жизнь много комплексов и обзывательств, — но сейчас, когда Арсений рядом, это кажется не таким уж раздражающим.       В электричке почти никого — они идут в конец вагона и усаживаются на те самые вырвиглазные оранжевые сиденья. Впереди них сидит ещё один сонный мужчина и девушка в наушниках. Никому до них нет дела — а за окном мелькают освещённые дороги и жилые комплексы.       Арсений сразу же укладывает свою голову на плечо, прикрывая глаза и расслабляясь. Антон старается меньше думать о том, что он едет к нему. И останется на ночь — добраться до дома у него не выйдет, уже слишком поздно.       Стук колёс успокаивает — вся атмосфера вокруг кажется почти что умиротворенной. Антон мнёт их чеки-билеты в руке, засматриваясь в окно.       А потом мизинец Арсения цепляется за его мизинец — аккуратно так, боязно. Антон весь застывает в мгновение, боясь сделать лишний вдох, но Арсений на плече продолжает лежать с закрытыми глазами, хоть и дыхание его учащается.       Но мизинец все ещё сцеплен с его мизинцем — и этот ничего не значащий почти жест заставляет мозг перестать работать.       Антон судорожно смотрит по сторонам, но в вагоне как никого почти не было, так и нет.       Он сжимает своим мизинцем в ответ, а чужие пальцы, словно бы получив разрешение, скользят в его ладонь. Медленно и боязно, но крепко обхватывают, сцепляя руки.       Они держатся за руки, сжимая тонкую бумагу вместе — вот, что Антон понимает. За руки. Насколько это дружеский жест? Дружеский ли?       С Макаром Антон так не делает — да и представить в голове не может, в каком контексте так могло бы случиться.       А Арсений на плече дышит слишком часто, чтобы спать. Антон это понимает, и от этого сердце прыгает к горлу.       Сжимать тёплую руку в ответ приятно, хоть и требует много смелости. У Арсения тонкие тёплые пальцы и горячая ладонь. Антон поглаживает большим пальцем тыльную сторону руки, что сцеплена с его где-то между их бёдрами.       — Ты выглядишь таким грустным, — вдруг шепчет Арсений, не открывая глаз.       — Сейчас? — спрашивает тихо Антон, прикрывая и свои. Так ощущения от держащей его руки усиливаются.       — Нет, в целом. Сейчас лучше, чем месяц назад, но все же. Я бы сказал, что ты олицетворение меланхолии иногда.       Антон поджимает губы, сжимает руку в своей руке крепче. Пальцы Арсения чуть подрагивают.       — Иногда мне бывает грустно. Как и всем.       — Я бы хотел, чтобы тебе не было грустно никогда, — тихо признается Арсений.       Чужие слова словно бы обнимают. Антон не может сдержать улыбку.       — Но так не бывает.       — Я знаю, — грустно отвечает Арсений. — Но я бы хотел.       — Рядом с тобой мне лучше.       Это не совсем признание и не совсем то, что хочет сказать Антон — этакая полуправда. Но даже после этого сердце стучит со скоростью света.       Арсений на это ничего не отвечает, лишь укладывает голову на плече чуть удобнее и не расцепляет руки до самой остановки.       На улице идёт мелкий, противный дождь, поэтому они топают до дома быстрым шагом, все равно намокая. На улице тихо и никого нет — спальный район уже давно уснул и молчит, освещаясь лишь редкими тусклыми фонарями. Арсений плетётся за ним, сонно моргая, но старается не отставать. Засовывает руки глубоко в карманы, кутается в куртку сильнее. Молчат.       Домофон знакомо пиликает, открывает дверь, а в плохо освещённом подъезде пахнет сигаретами. Антон жмёт на кнопку лифта и переводит взгляд на Арсения. Тот смотрит в ответ. Слова кажутся лишними сейчас — слышно только гудение лифта да чужое мерное дыхание. Антон не уверен, что там — в этом взгляде голубых глаз, но оторваться не может.       Смотреть кому-то в глаза, вообще-то, тяжело. Но с Арсением иначе (ещё бы). Почему-то кажется, что между их взглядами нет никакой неловкости вовсе. Словно смотреть вот так друг на друга — это что-то максимально естественное.       Антон думает о том, что впервые чувствует с кем-то связь. Друзей у него немало, Макар тот же есть. Но Арсений будто бы на другом уровне — с ним получилось словить эту связь словно бы за секунду. И она с каждым разом все крепчает.       Он от Арсения не устаёт, хотя устает от компании людей (даже если суперблизких) в целом очень часто. Как только разряжается заряд социальной батареи, то все — вывозить чью-то компанию не получается.       Но не Арсения.       Хочется хлопнуть себя по лбу за то немыслимое количество раз, сколько эта фраза звучала в его голове.       Возможно, он просто слишком влюблён, чтобы думать логично и рационально, а эти все ощущения ничего более, чем преувеличение. Он не знает.       В квартире тихо и темно, лишь старый холодильник гудит. Антон включает свет (Арсений жмурится забавно), вешает их куртки и плетётся мыть руки. Арсений следует за ним хвостиком, моет свои руки тоже, нагло отпихивая чужие в шутку из-под крана.       Свет в комнате он не включает — тянется к настольной лампе. Она освещает лишь противоположный от кровати угол комнаты, но и этого достаточно.       Арсений падает на кровать в одежде, прибивается к стене. Антон следует его примеру и укрывает их двоих одеялом.       Рука Арсения находит его руку и сжимает. Это приятно, и сам жест размазывает по кровати тонким слоем. Кажется, что держаться за руки с Арсением в сто раз круче, чем целоваться с девчонками.       Выпитый алкоголь лишь стимулирует порождение таких мыслей, от которых в нормальном состоянии появились бы вопросы к себе. Но сейчас их нет. И это к лучшему.       Антон сжимает руку в ответ, гладит пальцем мягкую кожу и костяшки, вслушиваясь в дыхание рядом. Ему хочется большего — обнять, прикоснуться к коже лица, губам и трём родинкам на щеке. Но на это не хватает смелости.       — Знаешь, я тут подумал кое о чем, — полусонно выдыхает Арсений.       — О чем?       — Фраза «спокойной ночи» на самом деле такая… не знаю, сильная, что ли. Понимаешь?       Антон думает пару секунд, но голова Арсения работает иначе, и это лишь пустая трата времени.       — Не очень.       — Ну… люди желают друг другу пережить ночь. Это звучит странно в нашем веке, но звучит логично в древние времена.       — Думаешь, они тогда желали друг другу спокойной ночи?       — Не знаю, — признаётся Арсений. — Но я хочу верить, что да. Это же так романтично и заботливо. Типа: «эй, мир ужасно опасный и страшный, но я хочу, чтобы эти несколько часов ты был в безопасности и не боялся».       Антон улыбается в темноту комнаты, сжимая руку пару раз, выражая согласие.       — Вокруг тебя недобрый мир, его террор и боль вся, — начинает шептать он, как слышит смешок рядом.       — С головой укройся, крепко спи и ничего не бойся, — заканчивает строчки Арсений полушёпотом.       Антону кажется, что он давно не чувствовал себя таким счастливым и спокойным. И влюблённым по уши.       — Ты слушал?       Арсений поворачивается к нему лицом. В темноте плохо видно, но Антон все равно пытается всмотреться.       — Интеллектуал я или кто? — шутит он, а тёплое дыхание попадает на губы.       Тело покрывается мурашками, а в голове коротит что-то. Антон бы хотел поцеловать его сейчас больше всего на свете.       — Интеллектуал, — подтверждает он, кивая еле заметно.       Арсений улыбается (Антон даже в темноте может это понять), поворачивается вновь спиной, но руки не расцепляет.       Антон и не хочет выпускать его ладонь из своей.       — Спокойной ночи, Шаст.

***

      Держаться за руки с Арсением становится привычным — это все ещё заставляет сердце заходиться в сумасшедшем ритме, но случается часто.       Под партой на лекциях, в поздних электричках и вагонах метро, когда никого нет. Они не обсуждают это — просто держатся, словно надобность.       Антону нравится — это мягко сказано ещё. Ему нравится быть настолько близко к Арсению, хоть иногда от этого немного больно. Арсений не выглядит заинтересованным в чем-то большем, а Антон и не просит.       Они ходят друг к другу на ночевки, болтают до глубокой ночи и засыпают в полуобъятиях, растапливая и мозги, и сердце.       Кажется, он влюбляется так сильно, что обратно уже никак. И не жалеет ни разу.       Арсений даже замечает его проблемы со сном — периодически достающую бессонницу. Именно тогда он впервые и обнимает его в кровати, заставляя покраснеть всем телом, но уснуть самым сладким сном.       Антон утром смущённо говорит: «спасибо». Арсений лишь улыбается.       После пар они едут в центр — Петербург поздней осенью темный, но светится тысячами фонарей. Арсений тащит его между исторических зданий и старых балконов, которые, кажется, вот-вот осыпятся им прямо на головы.       Они ходят в продуктовые магазины-подвальчики, где работают уставшие и неприветливые люди, и Антон стукается лбом об арку дверей, не пригнувшись достаточно низко.       Пока он потирает лоб, Арсений хихикает мило, а потом перед очередным спуском прикладывает свою ладонь на лоб Антона.       — Чтобы не ударился, — говорит он псевдосерьезно, но в глазах искорки-смешинки.       Антон прощает ему все за улыбку и ямочки на щеках.       В дворах-колодцах уютно прятаться от дождя, если они не закрыты воротами. В один из вечеров начинается сильный ливень, и Арсений успевает дёрнуть их с улицы в один из таких.       Звуки капель разносятся эхом, ветер гуляет где-то над крышами домов, а Арсений смотрит на лужи и улыбается. Антон смотрит на Арсения и улыбается тоже.       — Я тут недавно подумал… — начинает Арсений, а Антон смотрит на него внимательно, припадая плечом к стене.       В самом дворике-колодце темно и холодно, пахнет сыростью и чем-то безнадёжным. Но ему здесь уютно — возможно, потому что можно просто расслабиться и быть слабым и уставшим. Возможно, потому что Арсений помогает ему, забирая неописуемую боль существования просто своим присутствием.       — Ага, — кивает Антон, прося продолжить.       — Подумал, что очень долго не испытывал сильные чувства по отношению к чему-то. Все какое-то серое, знаешь?       Арсений смотрит на него серьезно, в глазах его что-то такое большое, чего понять Антону не дано прямо сейчас. Темные завитки волос еле видно в свете тусклого фонаря, но голубые глаза он находит с точностью поисковой собаки.       — Рутина?       — Ну да, что-то типа того, — кивает он, подходя на шаг ближе. — Не в плане, что мне всегда грустно, нет. Но… будто все цвета смешали с чёрным, и они стали походить на серый, как один.       Антон кивает, прислоняется спиной к стене, явно пачкая куртку, но сейчас это не волнует. Арсений подшагивает ещё ближе, и вот они на расстоянии вытянутой руки.       — А потом я встретил тебя. Хотя нет, я же и до этого тебя знал, просто… Мы стали общаться. По-настоящему общаться, и…       Арсений замолкает на некоторое время, смотрит на лужу, на дождь, что падает в неё. Весь такой болезненно правдивый, что язык не поворачивается его поторопить.       — Ты как художник, знаешь? — выдыхает он наконец. — Даже банально эта лужа, Шаст. Мне иногда кажется, что одним своим касанием ты можешь сделать ее… из серой — в голубую. И мне захочется в ней по-детски плескаться, а не утопиться.       Антон слушает — он не знает, что это все значит. Не знает, как это интерпретировать можно.       — Но я так не умею.       — Я знаю, Шаст, — чуть усмехается мягко Арсений, подшагивая вновь. Они вот-вот столкнутся грудными клетками. — Ты словно художник, который раскрашивает серый мир. Мой серый мир.       Сердце то ли стучит со скоростью света, то ли встало и не работает больше. В голове лишь вата, а в груди горячий шар чего-то неясного разрастается до масштабов вселенной, кажется.       — Ты мне нравишься, — выдыхает он, не в силах больше молчать. Не тогда, когда Арсений с ним так честен. — Боже, как же ты мне нравишься.       Выходит тихо, почти шепотом. Но Арсений слышит и робко улыбается, поднимая голубые глаза. Его длинные ресницы чуть дрожат, а ноги сами шагают вперёд.       Антон своей грудной клеткой чувствует чужое трепещущее сердце.       — Да?       — Да, — кивает он тут же немного. — Мне с тобой легче.       — В чем?       — Жить?.. Спать?.. Просто быть, наверное, — жмёт Антон плечами, чуть наклоняя голову.       Арсений кивает головой, на лице мечтательная улыбка. Антону хочется попробовать ее на вкус.       — Можно я?..       Но договорить он не успевает — Арсений перебивает его, произнося уже почти в самые губы.       — Да.       И, наконец, прижимается ими. Они горячие и мягкие, такие же, какими их представлял Антон, но ещё немного лучше.       Антон приподнимает руку, мягко оглаживает щеку, просто целомудренно целуя уголки губ. Лёгкими прикосновениями, совсем невесомо.       Арсений подставляется под них, своей рукой оглаживает затылок. Мурашки расползаются по всему телу.       Торопиться не хочется вовсе — здесь, в тёмной арке во время дождя, нет времени. И боли нет. Как и бессонницы, несправедливости, лжи, беззакония, страха, злости, горя и трагедий. Оно все там — на шумной улочке, в кабинете университета, в зданиях суда. Но не здесь.       Здесь есть Арсений и какое-то удивительно светлое чувство в груди. Есть Арсений, его мягкие губы и ласковые руки.       Есть приоткрытый жаркий рот, язык и первый мокрый звук поцелуя, что выбивает почву из-под ног. Антон бы провалился к центру земли, да только он оторваться от чужого лица не может.       Арсений отвечает ему, сплетается языками и обхватывает губу своими губами. Доворачивает голову для удобства, обхватывает лицо двумя руками.       — Ты мне тоже нравишься, Шаст, — говорит он ласково и тихо.       — Я это понял, — улыбается Антон в ответ. Арсений в отместку чуть прикусывает его губу.       Они держатся за руки все это время.