pourriture

Драко явственно себя терпеть не мог. До чесотки себя ненавидел. Ему хотелось долбиться головой об стол до смерти раз по пять на дню. Чем он, собственно, и занимался от нечего делать уютными осенними вечерами. Порезать себя лишний раз по его мнению было неплохой задумкой. Разбить костяшки в кровь, в мясо, чтоб потом лишний раз вылизать с рыхлой кожи ту самую чистую кровь. А потом часами смотреть в стену, думая лишь о том, как же сильно ему хочется удавиться ко всем чертям. Потные пальцы его бесили. Слетевший не в ту сторону на лоб локон — тоже. Ручка не там лежит? Он перевернёт стол, вырвет из него все ручки, сломает ножки и этими же ножками рубанет с плеча по стенам, да так, чтоб мать лишний раз вздрогнула. Отцу он примерял петлю по ночам. Ты, наверное, спросишь, почему бы не помыть руки. Почему бы не начать мыслить позитивно, не начать вести какой-то там дневник о яркости дней, о затмениях да полнолуниях. И вопрос твой, милая, будет девственно чист и мерзко глуп. Загвоздка крылась в самой ненависти как таковой. В дикой необузданной агрессии к самому себе, к желанию вскрыться изнутри, вытащить всю гниль и размазать ею обшарпанные стены. Лишний раз причинить себе боль казалось правильным, нужным, действенным. Тем, что успокаивает. Тем, что радует. Тем, что позволяет уснуть. Малфой ненавидел себя. И её впридачу. Валяющуюся голую девку на паркетном полу. Малышку, укутанную в окровавленное полотенце. С вьющимися во все стороны, словно плющ, локонами. Глаза её впервые отдавали голубизной, напоминали осеннее предзакатное небо, холодные порывы ветра, сухую жёлтую листву, саму желтизну в цветах. Она неслышно плакала. Прикрылась ручками, свернулась калачиком, её плечи мягко подрагивали, пока Драко не спускал с неё взгляда, думая лишь о смерти. О своей ненависти к этому миру и к ней. За то, что отпустила. За то, что позволила им разойтись по разные стороны. За то, что не удержала. За то, что не позволила быть удерживаемой. За своё дикое естество, за волосы, за глаза, за еле курносый нос, за ужасный вкус в одежде, за низкое поведение, за гневный взгляд. — Прекрати трястись. Она замерла, чувствуя, как слёзы вместе с соплями лезут ко рту. Подползла ладошкой к промежности, ощутила мокрыми пальцами что-то горячее, что горячим быть не должно. В голове у неё стучало, а мокрые ресницы прикрывали вид спальни пеленой. Она не знала, куда же ей деться. Сам Малфой-мэнор, казалось, мечтал её выплюнуть; сами стены ополчились, даже тёплые огоньки свечей. Драко резким шагом подошёл к ней и со всей дури пнул по спине; от боли, пошедшей волнами внутри, разозлился и врезал девушке ещё раз. А затем ещё. Она плакала и молчала, поджав губы. — Я сказал прекратить! Сказал же! Почему ты такая непослушная, ну почему же, — он склонился над Гермионой и посмотрел ей в глаза. — Почему, милая? Почему же ты такая, — провёл мягко внешней стороной ладони по её мокрой щёчке, — тварь? — послышался звонкой шлепок. — Сказал же, — процедил парень сквозь зубы с гневным выражением лица. Затем присел на пол подле неё на колени и мягко улыбнулся. — Ладно, ты всегда была такой. Своенравной противной девкой. Ничего тебе не надо, кроме доблестных умов. А сама ревела ночами по друзьям. Скрывалась по замку вечно с красными глазами. Теперь-то они у тебя красивы, солнце, — улыбка на его лице резко сменилась выражением какой-то необузданности, и Драко врезал ей ещё раз по бедру кулаком, так, будто хотел стукнуть по столу в попытке привлечь чужое внимание. — Дура. — И п-почему ж-же я дура?.. — прошептала она в темноту, еле открыв глаза. А затем снова зажмурилась в страхе нового удара. — Потому что так рвалась за кем-то, что забыла о себе. Потому что позволяла топтать себя. Потому что, — он постучал слегка обувью по полу, — вечно искала чего-то, что не могла найти. Ты видела мир другим, он радовал тебя одним своим существованием, так ты говорила. Не было в тебе и капли добра, дрянь ты этакая. Там крылась одна лишь боль. Ты же помнишь, как не была никому нужна, да? Как плакала с Миртл в туалете? Она столько всего мне рассказала, — Малфой тепло улыбнулся. — Хорошая девушка. Знает этикет. — Она-то?.. — прохрипела Грейнджер, пытаясь встать. Но ноги не слушались, ладони бешено дрожали. Ей так хотелось спать. Она видела явственные перед собой вещи: Сириуса, разгуливающего из стороны в сторону с сигаретой во рту. Римуса, сидящего возле неё на полу; он, смотря в потолок, будто видел в нём звёзды. И Добби. Тот мягко гладил её подушечки пальцев с искренней улыбкой на лице. — Знаешь, иногда я смотрел на тебя и думал, что тебе место на костре. Мне хотелось увидеть твоё сердце изнутри, понять, что же в тебе такого особенного. В девочке из Золотого Трио, — промолвил он и опустил уставший взгляд. — Что-то этакое в тебе всё же было. Что-то неприметное, как фестрал, мягкое, укротимое, то ли шёлковое, то ли... не знаю... то ли... в общем, что-то. Что-то определённо особенное, — он снова потоптался. Придвинулся к ней, отодвинул одеяло и поцеловал в усыпанную гематомами кожу в зоне крестца — там она казалась ему неестественно мягкой. Гермиона потянулась к его лицу рукой; хотела коснуться, провести, ощутить, наконец, каков он наощупь. Но вместо этого ладонь её схватили, выгнули в обратную сторону, да так, что что-то внутри хрустнуло, и она взвыла. Попыталась отползти, но за руку потянули снова, девушку мигом затошнило. Она верещала, зажмурив глаза, пока Драко любовно ломал ей пальцы, а после покрывал подушечки мягкими, словно бабочки, поцелуями. Он видел что-то особенное в её полной раскрытости. — Д-драко... — хрипела она. — Ой, да ладно, ты и так знаешь, что никакая жалость не поможет. Я ненавижу тебя. Не надо выстраивать со мной контакт, — почувствовав прилив нежности, сказал он, и мягко ткнулся носом в её изогнутые, словно ветви дерева, пальцы. — У тебя маленькая ладошка. Красивая. Жаль, ты не ходила на Прорицания, может знала бы, что ждёт тебя в будущем. А так вот как получилось... В ответ он услышал тихий всхлип. — Да ладно, не плачь. В мире столько чудесного, сама говорила. Вон, например, — Драко слизал присохшую к коже кровь с её лобка. — Твоя кровь сладкая. Надо было раньше пробовать, зря я верил отцу. — М-мы б-б-ы м-могли... — прохрипела она и закашлялась. Пол усыпался каплями крови. — Жить долго и счастливо? Обязательно гуляли бы по усеянному зданиями Лондону после работы. Моя мать полюбила бы тебя всей душой за твою храбрость, за твою преданность делу и мужу. Я сделал бы тебе предложение только после одобрения твоей матери. Носил бы тебя на руках, — в глазах его появилась влага, — ночью смотрел бы, как ты спишь. Готовил бы сам завтраки без домовиков. Мы занимались бы любовью по вечерам в гостиной, и я целовал бы тебя миллионы раз. Миллионы десятков раз. В лоб, — он коснулся губами её лба, — в щёки, — провёл по мокрым щекам языком, — в мягкие губы, — зацепил большим пальцем её нижнюю губу, — я целовал бы тебя куда только мог. За то, что ты любишь меня. Большего мне и не надо было. А так... Гермиона снова всхлипнула, уголки её рта неестественно опустились вниз, она сглотнула кровь и зажмурилась от противного вкуса. Слёзы потекли к полу. — Ты останешься навеки моей самой отдалённой, самой тихой, самой потаённой мечтой, Гермиона Грейнджер, — прошептал Драко, после чего, склонившись, поцеловал девушку, проткнув брюшину ей ножом. Она неестественно изогнулась, харкнула кровью ему в рот, запищала, а затем, будто сжавшись, так и застыла. Стала маленькой девочкой с хаосом вместо волос. Куколкой. Он толкнулся в её рот языком, откусил кусочек нижней губы и с улыбкой проглотил. Ему это показалось ещё одним доказательством всевышнего чувства. Нежно расстегнул пуговицы на её окровавленной рубашке. У него впервые дрожали руки, и он усмехнулся, это поняв. Сдвинул трусики в сторону и провёл большим пальцем по окровавленным половым губам. Второй раз она бы точно не выдержала. Малфой склонился над ней, раздвинул пухлые ляжки в стороны, отметив, что под подушечками её кожа становилась бледнее. Провёл пальцами снизу вверх, задев клитор. Прошептал: «Ох, да, Драко, пожалуйста, ещё». Кивнул сам себе, будто ответил ей, и лизнул аккуратно возле дырочки. Кровь смешалась со спермой и смазкой. На вкус горьковато, со сладкими нотками. Ему так хотелось убить её без заклинания. По-маггловски. Как показывают в фильмах. Он наслаждался её вкусом. Облизывал волоски на лобке, толкался в мягкое влагалище пальцами, осыпал поцелуями внутреннюю сторону бёдер. Теперь она была ласковой. Нежной с ним и доброй. Мягкой. Притягательной. Драко приспустил штаны, медленно прошёлся головкой по её сбитым в кровь коленкам — так вышло после часов избиений. С тяжёлым вздохом и лёгкой улыбкой на лице вошёл в тугое пространство, удивившись его теплоте. Со рта полилась струйка крови. Она казалось неестественно красивой с бледными белками глаз. Малфой склонился над ней, приобнял одной рукой, а сам стал двигать тазом. Лизал её соски, тыкался в них носом, словно ребёнок, слегка покусывал и сжимал грудь в ладони. Он так хотел сделать её счастливой. Сделать её Грейнджер-Малфой со статусом и львиной храбростью в крови. Смешать в ней себя и поглотить целиком, создать из этого что-то поистине совершенное, в чём мешалось бы всё: и его брезгливость, и её открытость, и его созерцание, и её слабость. В ребёнке, способном увидеть этот мир и удивиться его красоте. — Теперь и ты стала благоразумной, — прошептал он ей в кожу. Тело ещё было податливым, раскрытым. Из влагалища подтекала кровь. — Я бы любил тебя так каждую ночь, — молвил Драко, целуя её бесконечное множество раз и продолжая толкаться бёдрами. Его член ныл и горел. Чувствовал головкой мягкие влажные стенки и хотел оставаться в них вечность. Малфой вгрызся в её кожу зубами до крови, которой не выступило в уголках разрезов. Он повернул лицо Гермионы к себе, всмотрелся в её открытые глаза, которые теперь казались пустыми и стеклянными. — И я буду вечно любить тебя, Драко Малфой, — пробормотал он писклявым голосом, оттягивая ей в такт нижнюю губу. Вышло не слишком реалистично, но парень был доволен. Он ещё немного поводил головкой по её половым губам, раскрывая их. Пару раз вошёл внутрь, но не до конца, после чего кончил прямо возле дырочки, и розоватая сперма потекла с её ягодиц к полу. — Благодарю за любовь, жена моя, — прошептал он со слезами на глазах. Ведь так хотел услышать её ответа, но не мог.