Тьма

Тьма всегда оказывалось где-то поблизости с Вилл, замирала в каком-то жалком шаге и иногда позволяла себе оставить невесомый поцелуй на бледной коже, обжигая её отдающим приторной сладостью дыханием. И большую часть времени удавалось не поддаваться наваждению, не скулить жалобно о большем, особенно когда она так завораживающее нашёптывала всякие грязные словечки. И кто знает, может, если бы тьма не приобрела материальную форму и не протянула бы руки, прижимая к своему телу и с грубой лаской поглаживая по голове, Вилл бы никогда до конца не покорилась тёмному очарованию. Мир распадался на части как перед глазами, так и в действительности. Шум затихающей битвы периодами достигал тронного зала, в такие моменты на долю секунды возвращался рассудок, вновь рушащийся под натиском вопросов, на которые уже никогда не найдётся логичных ответов. Неужели я это сделала? Почему я это сделала? Чья это кровь? А крики чьи? Воздух потяжелел от запаха крови, от которого не скрыться, будет преследовать до старости и всегда чувствоваться на руках. Вилл не отводила расфокусированного взгляда от собственных ладоней, обагрённых, с неестественно вывернутыми пальцами. Она не ощущала боли, ничего не ощущала в принципе. Одно её крыло бесполезно повисло и слегка касалось холодного пола, на теле виднелось множество ран от магии вплоть до обнажившегося мяса и виднеющихся костей, и мышцы ног немели из-за неудобной позы. И хотелось почувствовать это в полной мере, чтобы прийти в себя и сорвать голосовые связки, но всё, казалось, происходило не с ней, а с отвратительным персонажем, который без чётко прослеживаемой мотивации уничтожил важное. И новая цепочка вопросов красной строкой пробежала в голове. Для кого важно? Для меня? Было ли так важно, если в итоге всё предала без каких-либо чувств? Для них? Так ли это было важно, если они не смогли остановить меня, и теперь их тела остывают за стенами, там, где этот невыносимый шум? От духоты на коже проступили капли пота, а на витражах окон плясали отблески бушующего в городе пожара. Он, неутолимое чудовище, пожрал уже так многое: большую часть домов, тысячи жизней, остатки надежды — и с каждой секундой продолжал разрастаться, отравляя и без того загрязнённый воздух. А те, кто в силах был с ним совладать, вкусили холодный поцелуй смерти либо с безразличием слушали звук беспрерывной работы её косы. Они вдвоём, те, что беззвучно замерли в тронном зале, входили в число последних. Вилл не знала, как добралась сюда, ноги сами завели к месту, где началось её падение, к тому, кто подтолкнул. А он, несколько обессиленный после ритуала, наслаждался моментом своего торжества, даже не замечая её. И вот задребезжал свет, просачиваясь сквозь плотную пелену, окутывающую всё это время сознание, и наконец-то открыл суть истинного положения вещей. Вилл бездушно предали, не только отдавили пальцы, которыми так отчаянно цеплялись за край обрыва, но и подстрелили во время её падения оба крыла, чтобы она наверняка достигла скрытого от глаз дна, где никогда не видно неба. Ни малейшего сомнения и сопротивления с её стороны, лишь полное согласие, всё казалось таким правильным, а сейчас отчего-то обращалось иным, пугающим и изничтожающим. Как можно было не замечать? Его иллюзия слов оказалась так сильна? Чего я добивалась? Вилл захотелось вцепиться в собственную шею от неожиданного прозрения, заглушая ту ослеплённую часть себя, что всё это время только одного отчаянно и желала — почувствовать его любовь, а со временем заполучить её всю без остатка, не позволить другим насладиться и каплей. Он принадлежал бы лишь ей, как она — ему, и такой исход определённо являлся самым лучшим. И только сейчас её настигли мысли, что его насквозь прогнившее сердце не способно на такие светлые и искренние чувства. Что-то вроде обиды, помноженное на нахлынувшее осознание содеянного, начало стремительно изъедать изнутри, перекрывать дыхательные пути и пробуждать все органы чувств. Вся боль измученных тела и души нахлынула мощным, неудержимым потоком на разум, дробя его на мельчайшие частицы и практически уничтожая. Окружение размазывалось тёмными пятнами, чтобы следом и вовсе исчезнуть. Вилл собиралась закричать в попытках отогнать подступающую тьму, проснуться, но горло сжимало невидимым обручем, также пронзая его зубьями. Время замерло, и лишь пустота продолжала свой ход. Вилл просидела бы так вечность: без движения, без мыслей, без и вовсе осознания себя и своего существования, — если бы только мягкое касание к волосам не заставило вздрогнуть, ощутить такое приятное тепло, к которому тут же устремилась её душа. Она, не видя и игнорируя боль, нашла чужую руку, прильнула к ней щекой. И всё разом стало совершенно неважным: как совершённое, так и недавние открытия, — ведь ощущение счастья от этого прикосновения было настоящим и поистине желанным. Улыбка тронула кровоточащие губы — он всё же любил её, пусть извращённо и отравляюще, пусть до появления мыслей о пуле в висок. Главное, что хотя бы небольшая часть его сердца принадлежала ей. И, наверное, это уже победа, маленькая, но очень много для неё значащая. Вилл слышала его голос, успокаивающий и завораживающий, но не улавливала сути, лишь слову «сердце» удалось проникнуть сквозь воздвигнутые барьеры. Она не знала, на что соглашалась, но сделала это без капли сожалений. Впрочем, типичный эпизод их совместной истории. И вот будто бы розовый свет на мгновение мелькнул у неё перед глазами, а грудная клетка взорвалась новой болью, которая в следующую секунду сменилась уже знакомой, но ранее не такой ощутимой пустотой. Её не позволили прочувствовать сполна, заполнили стеблями роз, навсегда погасившими свет жизни. Но всё это было не важно, ведь у тьмы такой замечательный смех, приоткрывающий напоследок врата высшего блаженства.