Шестьдесят четыре такта до твоего соло

В ночь перед последней репетицией Люциус так и не смог уснуть. Поэтому утром, придя, как обычно, за час до начала работы, чтобы разыграть новую трость — спокойно сидя за своим родным пультом первого гобоя, без суеты и спешки, на полном и глубоком дыхании, — он ощущал себя каким-то не совсем живым, и окружающий мир виделся ему чуточку нереальным. Голова раскалывалась, перед глазами всё плыло. В ушах по-прежнему раздавался свистящий шёпот маэстро Риддла, его обидные, несправедливые, хлёсткие слова, брошенные ему, Люциусу, после позавчерашнего спектакля: — Люциус, ты осознаёшь, что ты только что сделал?.. Ты сорвал премьеру "Предсказания Сивиллы" — моего лучшего опуса, над которым я работал шестнадцать лет!.. Ты, которого я считал своим другом, подвёл меня и сделал это раньше, чем вступили валторны. И ведь знал, что это соло я написал специально для тебя — но ты провалил его самым бездарным образом, причём додумался обвинить в своём провале всего-навсего испорченную трость, как будто я — не композитор и главный дирижёр Королевской оперы, а мальчишка, способный поверить в эти бредовые отговорки! И не знай я, из какой ты происходишь семьи, то мог бы подумать, будто тебя подкупили. Но ты — Малфой, и этим всё сказано. Одним словом, я даю тебе ещё один, последний, шанс. Постарайся, чтобы в этот раз с твоей тростью всё было в порядке, иначе... Иначе я буду вынужден признать, что ты куда более талантлив как спонсор и благотворитель, нежели как музыкант — потому что, каким бы неплохим гобоистом ты ни был, но твои деньги приносят искусству больше пользы, чем твоя игра!.. Люциус терзался. С одной стороны, "трость подвела" — это было самое распространённое оправдание для бездарных и ленивых гобоистов; с другой — он, как и сам маэстро Риддл, не верил, что это могло произойти с ним случайно. Он всегда проверял инструмент, всегда хорошенько разыгрывал трость перед каждой репетицией, не говоря уже о спектаклях. Но в тот раз... Маэстро поднял палочку. Первым вступил фагот, поддерживаемый альтами. Зазвучала тема Судьбы — вкрадчивые звуки, создающие зловещую атмосферу зачарованного леса. До его соло оставалось ровно шестьдесят четыре такта. Он приготовил губы, вдохнул и... И внезапно вместо ноты "ля-бемоль" гобой издал противный сдавленный писк. Люциусу показалось, будто его трость подменили, подсунули вместо инструмента утиный манок. Ах, если бы у него было время заменить трость!.. Ведь он всегда носил с собой запасную; вот и сейчас, на подставке под его пультом, в баночке со специальным раствором стояла новая трость. И он точно помнил, что проверил обе трости перед спектаклем, когда разыгрывался; тогда они обе были исправны. Но сейчас его соло должно было звучать, а во рту вместо нормальной рабочей трости была какая-то треснутая камышинка, и от плавной, нежной темы соло осталось несколько невнятных сдавленных вскриков. Разумеется, он поменял трость в следующую же паузу. И разумеется, это уже не могло ничему помочь — разве что он доиграл спектакль, не чувствуя под собой ног, на дрожащем дыхании, каким-то тоскливым, неуверенным звучком. Увертюра была погублена безвозвратно. Вопреки ожиданиям, Риддл не стал выговаривать ему в антракте. Он дождался конца, когда все расходились, улучил момент, вырвался из бесконечной череды объятий и поздравлений, отволок Люциуса в сторону и прошипел свой гневный монолог, обойдясь без свидетелей. Люциус был благодарен за то, что оскорблённый маэстро не сделал из него мишени для публичного унижения — и, пожалуй, в этом благородном жесте и заключалась какая-то особая жестокость. Позже, когда Люциус решился рассмотреть поближе негодную трость, он обнаружил, что баночка пуста, а трость исчезла. Он проверил все карманы фрака, жилета и даже брюк — мало ли, куда он мог её машинально сунуть — но всё безрезультатно. Трость испарилась, растворилась в воздухе, словно её и не было. В пустом помещении оркестровой ямы раздался негромкий цокот каблучков. Нарцисса Блэк, молодая флейтистка, два года назад блестяще окончившая консерваторию, и по совместительству — тайная симпатия Люциуса Малфоя. Между ними пока не было ничего, кроме взглядов — не слишком долгих, но очень выразительных; и было очевидно, что предложи ей Люциус после репетиции выпить по чашечке кофе, она вряд ли откажется. Он давно придумал, в какое кафе он пригласит её для начала, и точно знал, что ей там понравится. Всё-таки музыкальная элита достаточно предсказуема. РедактироватьРедактироватьРедактироватьВ том, как Нарцисса выглядела по утрам, было что-то завораживающее. Нет, разумеется, она ни в коем случае не позволила бы себе появиться в театре заспанной, без лёгкого, неброского макияжа и нюдового маникюра — напротив, к ранней репетиции она старалась прийти сильно загодя, и облик её, как всегда, являл собой идеально продуманную небрежность. И пахло от неё не духами — пользоваться ими до обеда было бы непростительной оплошностью — а утренней свежестью с нотками кофе и цитрусовых. Природная блондинка, она восхищала Люциуса нежной, естественной, словно бы акварельной красотой, а её не накрашенные, чуть припухшие после сна губы представлялись ему не обычным, банальным игровым инструментом духовика, а... Нет, сейчас было явно не время предаваться мечтам об утренних поцелуях с Нарциссой Блэк. Сейчас его положение в театре было более чем шатким, и это могло стать фатальным для его намечающегося романа с Нарциссой. Дело было в том, что Блэки фанатично любили всё, связанное с академическим искусством. Члены этой семьи выходили замуж и женились только на представителях артистических профессий, причём музыкантам и оперным певцам отдавалось явное предпочтение. На втором месте были балетные танцовщики, художники и скульпторы представали не самым желательным, но допустимым вариантом; драматических актёров и режиссёров, а уж тем более — тех, кто имел отношение к кино, — к людям искусства Блэки не причисляли вовсе. "Что это за профессия, которую каждый непосвящённый может освоить за пять лет?" — так говорили представители старшего поколения, и детям и внукам оставалось лишь повиноваться. Помнится, когда кузен Нарциссы, пианист и лауреат международных конкурсов, бросил консерваторию, чтобы стать клавишником в рок-группе, в семье случился грандиозный скандал, его мать слегла с инсультом и вскоре умерла, так и не оправившись от шока. И если старшая сестра Нарциссы вышла замуж за ведущего солиста балета, то это лишь потому, что он был талантлив, как Нуриев, и к тому же его тоже звали Рудольфом. Люциусу же вряд ли помогло бы даже его аристократическое происхождение: конечно, Нарцисса могла выйти замуж за мецената голубых кровей, но только при условии, что тот будет ещё и первым гобоем Королевской оперы — а не просто денежным мешком, спонсирующим искусство. Нарцисса, до этого лениво перебиравшая клапаны своей золотой флейты, на секунду отняла губы от инструмента, подняла глаза на Люциуса и встретилась с ним глазами. Видимо, его взгляд, ставший уже, пожалуй, неприлично долгим, был всё же принят ею благосклонно, поэтому она позволила себе слегка улыбнуться в ответ. На душе у Люциуса стало немного теплей и спокойней. Противная дрожь в груди немного улеглась; пора было начинать работать. Он вдохнул и сложил губы в игровую позицию, плотно обхватив трость, и извлёк первый звук. Между тем Снейп уже начал расхаживать между пультами, расставляя ноты. "Какая, всё-таки, унизительная должность — инспектор оркестра", — подумал Люциус. Но как бы то ни было, сейчас Снейп выглядел куда лучше, чем два года назад. И в последнее время в театре поговаривали, будто к нему медленно, но верно возвращается прежняя форма... Снейп был альтистом. Не из тех, над которыми принято подтрунивать, мол, альтист — это неудавшийся скрипач. Нет, у Снейпа был другой случай. Он был феерически талантлив, так же феерически не приспособлен к жизни и патологически одинок. А масштаб его дарования мог быть обозначен только одним словом — "гениальность". Он был способен сделать блестящую карьеру концертирующего музыканта, и его концерт из произведений Хиндемита стал одним из самых ярких впечатлений в жизни Люциуса. Альт под его пальцами словно бы оживал, обретал человеческий голос; одним словом, Снейп буквально всем — и отталкивающей, на первый взгляд, магнетической внешностью, и сложным характером, и гениальностью — напоминал Паганини. Тем более, что он одно время был всерьёз увлечён сочинительством — в основном, писал удивительные, причудливые и невероятно сложные сонаты для альта соло; как и многие исполнители-виртуозы прежних лет, он предпочитал сам создавать свой репертуар. Погубила его любовь — не к музыке, не к публике, не к славе, а к женщине. Случай этот был самый тривиальный и оттого, пожалуй, ещё более пугающий. И кто же, скажите на милость, была эта женщина?.. Эстрадная — а может, и джазовая, кто их там разберёт — певичка, рыженькая и миленькая простушка, которую Люциус не взял бы даже в горничные и которая в итоге сбежала от Северуса с каким-то футболистом. Снейп же, никогда ранее не замеченный в неумеренных возлияниях, отчего-то принял эту историю слишком близко к сердцу, поэтому жестоко запил и, как следствие, сорвал гастроли. Неустойка, которую ему пришлось выплатить, оставила его без средств, и он, продав свой дом, переехал в какую-то совершенно неприличную меблирашку на окраине города. Люциус неоднократно навещал его там, уговаривал устроиться в филармонию, предлагал вакантную должность концертмейстера альтов — конечно, это было место не для Снейпа, но, увы, это было лучшее, что смог предложить ему Люциус, поднявший ради него на уши весь музыкальный бомонд и перетряхнувший все имеющиеся в наличии связи. Естественно, Снейп отказался — надо полагать, из гордости. А вскоре он и вовсе пропал. Спустя годы Риддл с огромным трудом отыскал его, нищего, пьющего, без трёх зубов, преподающего сольфеджио в какой-то заштатной школе искусств. Люциус недоумевал, как такое вообще могло случиться. Он понял бы, если бы Снейп взял класс альта в музыкальном колледже для одарённых детей, где конкурс при поступлении составляет шестьдесят человек на место и куда в итоге отбираются лучшие из лучших. Но, увы, это было заведение, где учили музыке всех подряд — всех, кто этого хотел, независимо от родства и наличия природных данных; словом, такое заведение, куда ни один уважающий себя музыкант в жизни не отдал бы своё талантливое чадо. Риддл вывел Снейпа из запоя, за свой счёт вставил ему зубы и взял на должность инспектора оркестра в Королевскую оперу. Маэстро Риддл как никто другой понимал Снейпа, потому что он тоже был гением, и неудивительно, что Снейп безоговорочно принял его помощь. Люциус понимал, что он, в отличие от этих двоих — не гений; к тому же, он не был ни пьяницей, ни нищебродом — а значит, случись что, никто его не пожалеет. Наконец Снейп расставил по местам все папки с нотами и вышел. Между тем оркестровая яма постепенно наполнялась звуками. Вот уже и Долохов приволок свой контрабас и с остервенением крутил колки; и Макнейр разыгрывал губы, выдувая из валторны некоторое подобие "Золотого хода", поминутно вытряхивая слюни из вентилей — прямо на пол. Люциус брезгливо поморщился. Внезапно — и так некстати для Макнейра! — возвратился Снейп; он тут же устремился к нарушителю и заговорил ему что-то — надо полагать, довольно ядовитое. Мимо прошли, по-дурацки хихикая, подружки-скрипачки Браун и Патил: видимо, обсуждая новый виток многолетнего романа главного хормейстера театра с главным же балетмейстером. Мисс Лавгуд, уже настроившая скрипку, сидела за вторым пультом, задумчиво стирая ластиком карандашные пометки с аппликатурой и штрихами. Пометки эти, еженедельно вносимые её напарницей, мисс Грейнджер, составляли главный предмет их споров. Луна Лавгуд считала, что ничего лишнего в нотах быть не должно и настоящий музыкант должен уметь играть, пользуясь лишь уртекстом, в то время как Грейнджер была противницей любой спонтанности. Внезапно все замерли — в яму вплыла Беллатрикс Блэк собственной персоной — как всегда, являя собой воплощение богемного шика и эпатажа на грани вульгарности: практически дезабилье, в расписном китайском шёлковом халате, небрежно накинутом поверх французского кружевного белья, обвязав голову испанской шалью и балансируя на высоченных каблуках. Этот ужасный наряд помогал ей вжиться в образ Сивиллы, партию которой ей предстояло исполнять завтра вечером. Достаточно было увидеть её один раз, чтобы понять, кто она такая: разумеется, Беллатрикс была примадонной. Но, в отличие от капризных звёздочек сомнительного дарования, она не нуждалась в том, чтобы набивать себе цену, срывая спектакли и ставя под удар весь театр во главе с дирекцией. Каким бы вызывающим ни было ее поведение, какие бы дикие наряды она ни носила, оперному искусству она служила всей душой, всем телом, отдаваясь музыке так же полно, бесстыдно и неистово, как потом, после спектакля, неразгримированной, прямо на туалетном столике — маэстро Риддлу. Он был для неё гением музыки, живым олицетворением искусства. Ради него она была готова буквально на всё: даже приходить на репетиции вовремя. Все знали, зачем она спускается в оркестровую яму: не столько чтобы навестить младшую сестру, сколько для того, чтобы лишний раз засвидетельствовать своё почтение маэстро Риддлу. Однако застать его ей в этот раз не удалось, и Беллатрикс ушла, гневно сверкая глазами. Полы её халата развевались за ней, обнажая стройные ноги. Люциус не мог не сравнивать, насколько разными были сёстры Блэк, и уже не раз ему приходилось задумываться над тем, как в одной семье могли вырасти две настолько разные натуры и каково им было раньше уживаться в одном доме и сохранять при этом тёплые отношения. Он был готов поручиться, что дружба сестёр была заслугой Нарциссы — сдержанная, спокойная и внешне даже холодноватая, она временами казалась хрупкой и беззащитной, но Люциус подозревал, что она отнюдь не робкого десятка и не так проста, как, возможно, считали её близкие — в особенности, старшая сестра. Возможно, её природная дипломатичность сыграла ключевую роль во взаимоотношениях с Беллатрикс. Он не удивился бы, узнав, что тихая Цисси давным-давно изобрела несколько способов управлять своей взбалмошной сестрицей и понемногу ими пользуется. А так как сам он происходил из семьи, ведущей начало от придворных интриганов и манипуляторов, то врождённого умения пользоваться слабостями ближних не оценить не мог. Так, незаметно для себя, Люциус проникся к молодой, почти незнакомой ему коллеге искренним уважением. Не менее интересным было то, что Нарцисса казалась ему гораздо красивее сестры. Большинство мужчин — сотрудников театра и общих знакомых — этого мнения категорически не разделяли, но Люциусу безумно нравилась её неяркая, но такая манящая красота. Броская чувственность Беллатрикс казалась ему цыгански-вульгарной, особенно когда та была в сценическом гриме и, по мнению многочисленных почитателей её красоты и таланта, блистала ярче всех звёзд на столичном небосклоне. Но у Люциуса была своего рода аллергия на шумных, ярких и страстных женщин; и напротив — тишина и сдержанность, граничащая с холодностью, которые распространяла вокруг себя Нарцисса, пробуждали в нём страсть и жажду обладания. Люциус считал себя человеком рассудочным, и дисциплина, привитая ему в аристократической семье Малфоев, предписывала сохранять трезвую голову — или хотя бы видимость, что голова действительно трезвая, — при любых обстоятельствах, а в особенности при выборе спутницы жизни. Люциус не мог похвастать бурным темпераментом, однако он знал толк в чувственных, изысканных ласках и высоко ценил женщин, способных пробудить в нём охотника. Но такие женщины встречались ему редко — мало кто мог угодить его достаточно требовательному вкусу. Нарциссе же достаточно было однажды снять манто в его присутствии, чтобы эта сцена в гардеробной повторилась перед его глазами бессчётное число раз — с самыми разнообразными вариациями — в откровенных сновидениях. Теперь Люциусу начало нравиться всё, что напоминало о Нарциссе: запах свежесваренного кофе и грейпфрутов, светло-бежевые осенние манто, "Пена дней" Бориса Виана — однажды он заметил, как она достала эту книгу из сумочки и читала её весь антракт. Но при всём его восхищении сдержанными манерами Нарциссы он не мог не признать, что Беллатрикс тоже внушает ему некоторую симпатию. Правда, никакого вожделения она у него, разумеется, вызывать не могла — только этого ему недоставало! — но он по-своему сочувствовал ей, этой чуть диковатой, но такой искренней и страстной женщине, которая выбрала себе в любовники самого загадочного и непостижимого мужчину, которого только можно себе вообразить. Нет, маэстро Риддл отнюдь не был к ней равнодушен! Он многим готов был пожертвовать ради Беллатрикс, но держался с нею всегда немного отстранённо. И даже в те минуты, когда из её запертой гримёрки разносились душераздирающие, исступлённые вопли, свидетельствовавшие о том, что, видимо, страстные чувства способны расширить даже такой обширный диапазон, каковым могут похвастать лишь истинные оперные дивы, никто и никогда не видал, чтобы маэстро, выходя из её комнаты через некоторое время, выказывал хоть какое-то отношение к тому, что только что там происходило. Лицам непосвящённым оставалось лишь гадать, были эти крики вызваны какими-то сверхъестественными умениями главного дирижёра или же всё это было очередной провокацией Беллатрикс, утверждавшей столь красноречивым способом свои права на особое внимание маэстро. Люциус однажды слышал, как злосчастный муж Беллатрикс, ведущий солист балета Рудольф Лестрейндж, грустно произнёс, что, хотя из него не вышло второго Нуриева, но, по крайней мере, он сполна прочувствовал, что́ испытал Ганс фон Бюлов, когда его жена Козима, урождённая Лист, сбежала от него с Вагнером. Никогда, никому другому он ни за что не простил бы этого — поруганной чести, разрушенной семьи. Но счастливым соперником фон Бюлова был Вагнер — и этим сказано всё. Поэтому маэстро Риддл до сих пор ходил с неразбитым лицом, а Рудольф по-прежнему оставался верен и жене, и театру, и своему дирижёру. Люциус мог со всеми основаниями назвать себя искусным любовником: ни одна из его любовниц, женщин светских, околосветских и нескольких представительниц богемных кругов общества, после ночи, проведённой с ним, не оставалась неудовлетворённой. Но звуков, подобных тем, что доносились из гримёрной примадонны, не издавала ни одна его знакомая. Это обстоятельство иногда вызывало у него лёгкую обеспокоенность; правда, теперь, когда он определился с выбором спутницы жизни, это не должно было иметь особого значения, ведь Нарцисса никогда не станет... На миг он вообразил было такую картину, но тут же осёкся. Нет, она определённо не способна на подобные позы и жесты, и звуки!.. Но, возможно, всё дело в том, что это он неспособен внушить страсть прекрасной женщине? И вновь перед ним встала дилемма: что лучше — выйти победителем в этой древней, как мир, игре полов, пробудить в холодной, сдержанной, недоступной Нарциссе пламя первобытной страсти? В этом случае, его самолюбие восторжествует, но пыл это непременно охладит. Или же будет лучше сохранить выдержку и, не выходя за рамки этикета, заключить старомодный бонтонный брак? Чтобы не позволить себе лишнего ни жестом, ни намёком, и чтобы в итоге фата стала символом целомудрия, хранимого обоими до самого венчания, а первая брачная ночь стала первой совместной ночью?.. Маэстро Риддл появился неожиданно и как всегда вовремя: подтянутый, по-юношески стройный, несмотря на недавний юбилей. Пружинящей походкой он пронёсся мимо поднявшихся со своих мест оркестрантов, стремительно взлетел за дирижёрский пульт и кивком поприветствовал свой оркестр, и Люциусу показалось, что он единственный, на кого маэстро даже не взглянул. Репетиция началась. В этот раз, как и всегда на всех репетициях, Люциус был на высоте. Его отличал особый, певучий, мягкий звук, и Риддл не случайно доверил первое проведение темы Сивиллы именно гобою: у Люциуса была хорошая атака звука и отчётливое, но не перегруженное стаккато. Когда он успешно сыграл соло, то поймал одобрительный взгляд Розье — это был хороший знак: если концертмейстер оркестра, правая рука дирижёра, считает, что всё в порядке, значит, есть некоторые шансы заслужить прощения и оправдаться перед Риддлом. Однако ближе к антракту Люциуса начало клонить в сон: сказалась бессонная ночь, полная тревожных размышлений. Едва маэстро отпустил оркестр на двадцатиминутный перерыв, Люциус направился к буфету в надежде, что чашка робусты вернёт бодрость его организму, но не наградит нервным тремором в руках. И тут он заметил, как из дамской комнаты выходит Нарцисса и, не заметив его, направляется в сторону буфета. Несколько секунд в нём боролись два желания: с одной стороны, ему безумно хотелось предложить ей свою компанию, с другой — он понимал, что сейчас не время. Опозоренный, почти сломленный, ходящий под дамокловым мечом дирижёрского гнева, он не был вправе беспокоить прекрасную Нарциссу никакими личными просьбами. Не таким должно было быть их первое свидание. Он намеревался, для начала, пригласить её в "Адажио" — самое уютное артистическое кафе в городе — между тем как сейчас ему предстояло глотать жидкую бурду из буфета, просто ради того, чтобы дожить до конца репетиции и не уснуть за пультом. Люциус, несмотря на факт работы в оркестре и номинальную принадлежность к богеме, всё же оставался человеком иного круга и никогда, ни при каких обстоятельствах, не позволил бы себе пригласить даму в буфет. Но не успел он развернуться и пойти прочь, как внезапно Нарцисса обернулась, и отступать стало некуда. — Мистер Малфой?.. — лицо её выражало лёгкое изумление, но нельзя было сказать, что она недовольна. — Мисс Блэк?.. — так же изумлённо спросил он. Было бы странным, если бы она поверила в его удивление: он-то, конечно же, не мог её не заметить. Но Нарцисса и в самом деле была хорошо воспитана и, похоже, Люциус действительно нравился ей, поэтому она пришла к нему на помощь: — Мне показалось, что сегодня маэстро берёт более подвижные темпы, нежели обычно; и я подумала, что, возможно, мне следует немного взбодриться. Я бы хотела выпить немного кофе; не составите ли вы мне компанию? — Разумеется, мисс Блэк, — независимо от того, что происходило вокруг, Люциус был приучен держаться с неизменным достоинством. Вопреки опасениям, кофе в буфете был неплохим — уж, по крайней мере, лучше того растворимого кошмара, которым давились однокурсники Люциуса в бытность того студентом консерватории. Нарцисса заказала латте, и Люциусу оставалось только любоваться изяществом, с которым она подносила к губам чашку. О, в ней и в самом деле чувствовался стиль! Она, казалось, была способна одним своим присутствием поднять класс заведения на несколько уровней. Несомненно, театральному буфету несказанно повезло, что Нарцисса Блэк почтила его своим присутствием в это утро. Перерыв закончился как-то слишком уж быстро; они не успели даже толком поговорить, но Люциус заручился согласием Нарциссы как-нибудь отобедать с ним в "Адажио". "Предсказания Сивиллы" был очень сложный балетный дивертисмент, и Люциус не раз подивился наблюдательности Нарциссы: как точно она подметила, что дирижёрские темпы сегодня несколько выше обычного! Несомненно, виной тому были взвинченные нервы маэстро. И только когда репетиция была окончена и все начали расходиться по домам, Люциус понял: пока всё обошлось. Он справился с этими новыми темпами, а значит — завтрашний спектакль тоже будет ему по силам. По пути домой он заехал в салон флористики. Возможно, его выбор цветов не отличался оригинальностью, однако его заинтриговало, что в ассортименте у флориста были также редкие чёрные нарциссы. А их сочетание с белыми показалось ему изысканным, сдержанным и благородным. Он расплатился за оформление корзины цветов и доставку. И наконец оказавшись у себя дома, в особняке, он принял ванну, а затем уснул и проспал подряд четырнадцать часов. К вечеру следующего дня Люциус Малфой стоял в мужской артистической уборной, сосредоточенно рассматривал ноты увертюры и впервые за долгое время чувствовал вдохновение. Хорошо сыгранные вступление — это половина успеха, а успех — это... — Мистер Малфой, — неуверенно начал Поттер, концертмейстер третьего пульта виолончелей. — Вас там спрашивают, — он кивнул в сторону выхода. — Спасибо, Поттер, — и ничего не подозревающий Люциус вышел из комнаты. Мало ли кто мог его спрашивать!.. В конце концов, он ещё не начал переодеваться, а значит, вполне мог бы уделить минутку неожиданному визитёру. Хотя, впрочем, однажды ему не повезло: посетительницей оказалась миссис Уизли, урождённая Прюэтт, бывшая звезда их курса, вокалистка, некогда подававшая огромные надежды. Она прознала, что Риддл собирается ставить оперу, и вознамерилась заполучить в ней роль. В результате Люциус потратил десять минут, пытаясь образумить несчастную женщину. В самом деле, её ли вина, что после первых родов она потеряла голос, после третьих — безвозвратно испортилась фигура, а муж перебивался распространением билетов, по ночам подхалтуривал наборщиком нот, и от отчаяния она была готова устроиться хористкой, да вот только Королевская опера не могла позволить себе держать безголосых хористок... К несчастью, мимо проходила Беллатрикс Блэк, и отчего-то в её прекрасную голову взбрело, что Молли недостаточно унижена; в довершение всего, она в лицо назвала миссис Уизли предательницей искусства и безголосой свиноматкой, а та вцепилась ей в волосы... Люциус ненавидел женские драки. Но в этот раз ему повезло: выйдя в коридор, он вовсе не обнаружил никаких посетителей. Дойдя до фойе, он повернул обратно, возвратился в уборную и, наконец, достал из чехла концертный костюм — чёрные брюки, фрак, жилет и белоснежную накрахмаленную сорочку. Уже полностью одетый, с волосами, собранными в хвост, он направился в оркестровую яму — разыгрываться. В дни премьер или особенно трудных спектаклей снять излишнее напряжение Люциусу помогало следование привычным ритуалам. Он знал заранее, что полчаса потратит на разыгрывание тростей — рабочей и запасной, потом зайдёт ненадолго в клозет, дабы потом не страдать от дискомфорта, а перед самым началом вернётся на своё место и будет негромко наигрывать выбранные места и несколько особенно любимых пассажей из разных опер — больше для собственного удовольствия, потому что он и в самом деле отличный музыкант, и репертуар знает от и до, а если однажды его трость решила треснуть в самый неподходящий момент, то в этом нет его вины. И только тогда его посетила мысль: а не мог ли кто-то, в самом деле, подменить его трость, пока он посещал уборную перед началом спектакля? В оркестровой яме накануне премьеры всегда бывало шумно, и среди всей этой суеты опытному человеку ничего не стоило взять и переставить вместо хорошей разыгранной фирменной трости — изжёванную треснутую гадость. Но для того, чтобы быстро и незаметно подменить трость, необходимо владеть соответствующими навыками. Так кто бы мог это сделать? Петтигрю? Второй гобой, уставший прозябать в тени более талантливого и успешного Люциуса, решил рискнуть всем, чтобы занять чужое место?.. Вероятнее всего, так оно и было. Но теперь уже ничего не докажешь: первый спектакль прошёл, время назад не вернёшь. Но сегодня... Люциус вытер руки бумажным полотенцем и вышел из клозета. Когда он подошёл к своему пульту, то обнаружил, что его трости... Не было вовсе. Не только рабочей, но и запасной. Пустая склянка. И только на полу лежало что-то знакомое, блестя красной окантовкой... Так и есть. Обе трости, брошенные на пол и растоптанные. И, разумеется, никакого Петтигрю рядом не было. А между тем оставалось три минуты до начала, и вот он, Петтигрю, собственной персоной, с невинным видом приближался сюда, к своему пульту. А вдалеке, в конце коридора, в ослепительно чёрном фраке, с палочкой и махровой гвоздикой в петлице — явно подарком Беллатрикс! — замаячил сегодняшний триумфант, маэстро Риддл собственной персоной. Сегодня, на второй день премьеры его оперы, должно состояться возрождение Риддла как композитора. Люциус понимал, что идёт ко дну. Это был крах его музыкальной карьеры. Конечно, лишившись театрального жалованья, он не обеднеет — он может позволить себе вообще нигде не работать, жить на ренту и даже не слишком раздумывать, куда вложить деньги. Они крутились в различных предприятиях и без его, Люциуса, участия. Но музыка... Музыка была его призванием, он привык верить в это. И хотя он не был гением, но всё же, он играл превосходно. Перед ним стоял дирижёр и его патрон, маэстро Риддл, который некогда именовал Люциуса своим другом. Неподалёку сидела Нарцисса, жениться на которой, как Люциус теперь понимал, ему было не суждено. И Нарцисса, поймав его взгляд, приложила руку к сердцу — видимо, желая поблагодарить за цветы. Жест был слишком странным, и на Нарциссу это было не похоже. Но она снова повторила это движение, а потом она кивнула в сторону Люциуса, и стало очевидным, что она указывает подбородком в сторону кармана его фрака. Оторопевший Люциус сунул руку в карман и извлёк оттуда небольшую коробочку, в которой — о, чудо! — лежали две новенькие трости. Не может быть! Видимо, Нарцисса попросила Поттера, и тот нарочно выманил Люциуса в коридор, чтобы она могла зайти в артистическую и... Но Нарцисса в мужской уборной — это нонсенс. Или Поттер сам подложил ему трости? Обо всём этом он подумает потом. Равно как и о том, что бы могли значить длительные перешёптывания маэстро Риддла со Снейпом в коридоре. И то, что Снейп кивнул сначала на Петтигрю, а Риддл нахмурился, а потом — на Лавгуд, канифолящую смычок с безмятежным видом. И то, что третий звонок задержали почти на десять минут, благодаря чему Люциус успел поставить новую трость и даже немного разыграть её. Конечно, ему не повредили бы ещё полчаса, чтобы приспособиться к новой трости, но даже и это было значительно лучше, чем он мог ожидать. ...Свет в зале погас. Маэстро занял место за пультом. Он был серьёзен, торжественен и даже немного зол — но Люциусу он кивнул и даже изобразил некоторое подобие улыбки. Тонкая белая палочка поднялась, призывая оркестр к вниманию. До соло гобоя оставалось ровно шестьдесят четыре такта.