Переулок

      Когда вы заходите в город N– название его забыто давно, стёрто веками человеческих слов и обозначений – вас никто не встретит. Этот город, его обитатели, даже кошки, птицы, собаки и вся остальная живность незаметны, серы, облик их не запомнить и не зарисовать: только отведёшь взгляд, и всё, как будто и не видел никого.       Каждая деревушка имеет своего духа, своего бога. Это может быть какой-то давным давно усопший и разложившийся на радость червям герой, чей-нибудь предок, такой же незаметный и тусклый.       Но город этот, без имени, памяти и жизни рассказывает историю, такую яркую, что невозможно и подумать, что когда-то, века и десятилетия назад это происходило здесь.

***

      Шел дождь. Тот самый, глядя на который, думаешь, есть ли у богов такая штука, как совесть. Говорят, полезная.       Шел путник. Тот самый, глядя на которого, все твои проблемы начинают заботить тебя ещё больше. Он шел и шел. Шел. И опять шел, еле переставляя ослабевшие ноги, еле передвигая застывшие под холодом непрерывного дождя мышцы.       Впереди забрезжил свет. Человек остановился, смотря на полоску теплого света, напряжённо над чем-то думая. Потом вздохнул так, как будто на него упал груз проблем весом в две тонны, и, как бы смирившись, неуверенно постучал в дверь.       Это оказался N-ский трактир – заведение типичное и настолько привычное каждому, кто хоть раз бывал вдали от столицы. Много историй рассказывалось за этим столом, много песен пелось попьяне, много секретов– бытовых или нет– выбалтывали рты, одурманенные алкоголем и разморенные теплом и едой.       Путник прошел к бару, оставляя за собой след холода улицы, чувство безысходности и горечь неоправданных надежд.       Никто не обратил на него внимание. Он взял напиток, не поняв даже, что именно пьет, влил в горло одним махом даже не сомневаясь. Человек этот подсел к какой-то шумной компании молодых ребят, что пили уже не первую, и явно не вторую, и не третью кружку.       Они говорили что-то о девушках, о работе, и наконец дошли до историй, что повторяются каждый день– своеобразным ритуалом,– таинственных и загадочных.       – Говорят,– протянул первый парень, сидящий ближе всего к путнику, и оттого звучащий громче,– есть в городе переулок, что пугает больше всего на свете. В каком городе?... Да в нашем, в нашем, где ж еще. Не верите, можете хоть вон того старика спросить: уж он, старый пень, точно помнит. Он ведь и рассказал. Ну так что-то мы отклонились. Я продолжу. В переулке том два раза в месяц становится темно, как в аду, да и дьяволы там, становится тихо: ни писка, ни шороха. Как будто время застыло. Жуть полная, уверяю вас, господа!... Обитает там дьявол, что тьмой повелевает. Никто не знает, что случалось с теми несчастными, кто волею случая угодил в западню этого хитрого лиса. Никто из них не вернулся. Эй, ты! Как тебя там?... Иван, Петр, Филлипа, Жан?... Хоть убей не помню. Ну да не суть. Помнишь, был здесь один храбрец, тупоголовый правда. Решил расправится с самой тьмой. Так тоже исчез. И где теперь эта его бравада?...       Путник, сидя рядом слышал все, слово в слово. Вдруг, он резко поднялся и направился к двери, совершенно не заботясь о том, задевает он кого-то или нет.       И снова шел, шел, шел, пока не дошел в самую глух и непроходимую часть поселения, что гордо носит безымянное имя N, безликое и серое. Путь был недалек. Не прошло и получаса (хотя, может быть, все это игры разума).       Вот и переулок. Ничего необычного, темнее правда, но совсем чуть-чуть. Нежданный гость был даже немного разочарован, несмотря на то, что в сердце его, огрубевшем за время страданий и лишений, не осталось места для такой роскоши, как разочарование.       Он уже повернулся спиной, чтобы уйти, но вдруг что-то заставило его остановиться. Быть может, это был чарующий аромат опасности, определять который он научился за долгое время своих скитаний. Или тихий перезвон чего-то металлического, зов прекрасный и неповторимый.       Не прошло и минуты, как сама тьма обвилась вокруг застывшего в изумлении и предвкушении путника. Он покорно ожидал своей участи. На теле его не было шрамов, но душа его была изорвана вклочья. Страха в этой самой душе давно уже не было.       Сознание медленно уходило во тьму. Он даже не сопротивлялся, лишь молча благодарил бога, демона, духа или что ещё может сотворить такое наслаждение для истерзанного кошмарами разума.       Когда тьма накрыла его полностью, от ног до головы, всю его душу, все его сердце, он тихо прошептал:       –Спасибо.

***

      Он понял, что сознание его пробуждается из тьмы, и чуть не начал молить дьявола вернуть ее. Но молил он в душе, и никто не ответил на безусловную просьбу.       Глаза медленно открылись, позволяя увидеть комнату, прекрасную в своём величии. Прямо напротив стоял стол, красного дерева и с резными ножками.       –Окон не было,– подумал наученный годами отступлений человек, чьи пути пересеклись с самой тьмой.       От обилия красного цвета в комнате начало рябить в глазах. Вдруг раздался голос:       –Приветствую тебя, путник, в этом месте. Да и место ли это?... Может быть просто неуёмная фантазия твоего разума...       Он обернулся на звук и обомлел: человек (или бог, или дьявол, или кто там ещё) был красив. Красив настолько, что даже повреждённая сотнями мечей душа не могла этого не признать. Он стоял гордо, будто весь мир был в его руках. Быть может, так оно и было. Красные, как кровь, как цвет войны, одежды богатого кроя были на нем. Путник, когда-то тоже бывший в достатке, определил это одним взглядом. Глаза, столь же красные, изгибались в лисьем прищуре. Губы, тоже красные (цвета роз в цвету) ухмылялись сыто и довольно.       –Что ж ты так смотришь на меня. Красив ли я? Быть может нравлюсь тебе, о путник, всего мимо проходящий?       –Кто вы?– на большее его, стоящего в восхищении перед красотой, не хватило.       –Я? О, я кошмар, я тьма, я все плохое, что может приключиться с людским народом. Я дьявол, демон, дух, Хуа Чэн...У меня чертовски много имён,–улыбаясь ухмылкой хитрой, как все замыслы этого мира, сказал он, добавив чуть позже.– Ты можешь называть меня Сань Лан.       Путник молчал, не в силах произнести ни слова.       –Ну же! Я же сказал тебе своё имя, стало быть, теперь твоя очередь.       –Се... Се Лянь,– нерешительно произнес путник, за последнее столетие не произнесший своё имя ни разу.       –Что ж, Се Лянь, приятно познакомиться. Сейчас перед тобой стоит выбор: ты можешь остаться со мной, в царстве мрака, можешь отправиться в прошлое и прожить жизнь заново, или можешь вернуться в тот же момент настоящего, где ты был.       Путник думал. Что было в его настоящем? Серый город, серое существование, темные отчаянные глаза, тусклый свет в которых появлялся только от рассказов о духах разных мест, что могут предложить ему выбор. Всю его жизнь ему ни разу не предлагали выбрать.       Что было в его прошлом? Золотой дворец– по сути, лишь клетка,– богатые одежды, вышитые золотым нитями, нити манипуляций над ним, а он, управляемый этими самыми нитями двигается по жизни. Возможно, не ведать о будущем и есть благословение.       –Что же будет ждать меня, если я останусь здесь, с тобой, Сань Лан?– очнувшись от тяжелых дум, произнес он.       –Я буду лелеять тебя, гэгэ,– ухмылка лисы никуда не исчезла,– буду рядом с тобой здесь, в этом богом, дьяволом и всем остальным забытом месте.       Се Лянь пребывал в сомнениях. Неопределенность будущего пугала его, хотя... Кому он врёт? Ему все равно. Так почему бы и не прожить остаток жизни с прекрасным человеком, дьяволом, богом, которого он, ничтожный, сломанный давно и навсегда, явно не достоин. Что было поставлено на кон в этой азартной игре с дьяволом? Вся его жизнь– значит, ничего. Значит, и терять ему нечего. Пусть так.       –Я остаюсь с тобой, Сань Лан,– твердо, больше не терзаясь в сомнениях. Все равно уже, что это существо может с ним сделать: итогом всегда будет смерть– благословенная тьма.       –Хорошо, гэгэ.