...
28 октября 2022 г., 00:49
Чифую кажется, что он не может дышать. Воздух будто выбили из лёгких — в одну-единственную секунду, предельно точным ударом в грудь. Лезвие катаны пронзает совсем не его — чужую плоть, но он чувствует, как что-то неизбежно ломается и в нем самом. Его сердце… Даёт трещину. Кровь изливается из него наружу — густая и чёрная — она поднимается к самому горлу, заполняя дыхательные пути, как вода заполняет давно уже полный сосуд — выходя за края, позволяя жидкости растекаться повсюду, превращая каплю в море, а море — в океан, неизведанный и опасный, из которого Мацуно не может выбраться на берег.
Он лишь бессвязно шевелит губами: «помогите, прошу, помогите… хоть кто-нибудь». Но он не издает ни звука, он не произносит вслух ни единого внятного слова — у него не выходит. Ему хочется крикнуть так, чтобы земля задрожала, чтобы небо рухнуло на него, подобно огромной бетонной плите, и раздавило, размазало, растоптало его целиком, не оставив и распластанного следа. А он лишь беспомощно хрипит и тянет руки — куда-то вперёд, уже не разбирая, где право и лево, не отдавая себе отчёта, — и слёзы застилают его глаза, ложатся на них плотной пеленой, лишают Мацуно зрения. Все звуки вокруг превращаются в белый шум, раздражающий и глупый, пока не смолкают насовсем. И эта тишина, эта пустота — она хуже всего на свете, хуже даже самого отчаянного крика, хуже агонии и предсмертных стонов.
Больнее всего умирать, когда никто не видит и не слышит. Умирать в тишине, в покорном молчании, как и подобает верному слуге, сцепив зубы так крепко, чтобы услышать характерный скрежет.
И он, спотыкаясь, шатаясь, едва держась на окоченевших ногах, пройдет всего несколько метров, прежде чем упадёт на колени.
— Такемичи… — только и вымолвит он. Не имя — настоящая мольба, прошение тому, в кого он никогда не верил, но которого все равно почему-то просил — просил, конечно, не о себе и не за себя. Просил за него (всегда за него!), просил об одном: не забирать то единственное, родное и близкое сердцу, что у него осталось. Не делать этого. Не в этот раз. Только не снова.
Но Бог глух и не внемлет молитвам смертных.
А Чифую просто слишком устал.
— Такемичи… — он повторит, и голос наконец-то возымеет силу: он позволит ему взреветь, завыть от этой боли, как одичавшему, раненому зверю. Как единственной птице на земле, до последнего зовущей свою пару. — Такемичи!
Он упирается руками в землю, стекла и камни больно врезаются в ладони, но ему уже всё равно. Ему нет никакого дела: он сгребает их в кулаки, он сжимает так сильно, что на коже остаются следы. Встать уже не выходит, и он ползёт — находит чужое тело почти что наощупь, прижимается сбоку, утыкается лбом в разодранный рукав, несмотря на вцепившегося в Ханагаки Манджиро. На плече видны глубокие протяженные царапины — они красные, и всё вокруг красное, такое безбожно красное… И даже парадные белые ленты — их символ величия и свободы — тоже окрасились в алый цвет.
Чифую глухо всхлипывает.
Просто потому, что это единственное, что он может делать.
Единственное, на что он действительно годится.
— Прости меня… Прости, — у него нет и не было причин извиняться, он не виновен или лишь думает, что это так. А может, проблема всё-таки в нём? В том, что он слишком медленный, слишком наивный и слишком доверчивый, чтобы кому-то помочь? Может, это он — источник всех проблем?
С самого начала он не должен был ни к кому привязываться.
Ведь, чтобы он ни делал, это всегда…
Всегда заканчивается одинаково.
Тем, что он снова остаётся один.
Чужое тепло уходит, как бы сильно Чифую ни старался его удержать, но он всё равно сжимает сильнее. Сжимает из последних сил, шепчет совершенно нелепое «не уходи», прекрасно зная, что Такемичи уже ушёл, что он оставил его, как прежде оставляли и все остальные. Руки немеют, он устало закрывает глаза, надеясь просто исчезнуть, провалиться сквозь землю, расщепиться в пыль.
Уснуть навсегда.
Ведь если где-то и существовал мир, в котором они могли быть счастливы, он явно находился не здесь.
* * *
Мацуно осел на кровати. Он был мокрым от пота, его тело горело изнутри, как будто кто-то поджёг фитиль, и вместе с тем он беспрерывно дрожал от холода. Дыхание было таким тяжёлым, что в первые несколько секунд после пробуждения его не отпускало ощущение, что он вот-вот задохнется. Казалось, он по-прежнему был во сне — всё вокруг было странным, неправильным. Ненастоящим. Он в ужасе посмотрел на свои руки, даже не до конца понимая, что именно хотел на них увидеть. Кровь? На них не было крови. На них не было даже грязи. Они были совершенно чисты. Он ощупал своё влажное от слёз лицо. Почему он плакал? Сколько же лет прошло с тех пор, как это случилось? Он совершенно не помнил. Ощущение потери было настолько реальным, что это его пугало. Его сердце болело. Болело так сильно, что разрывалась грудь, а рёбра ныли, будто во сне Чифую пытался вытащить орган наружу — вырвать его небрежно, разом с сосудами, чтобы после отсечь и их — и наконец-то дать себе погибнуть. — Хей… — рядом раздался чей-то голос — полусонный, встревоженный. Голос, который он знал даже лучше, чем свой собственный, и который заставил его сердце разболеться ещё сильнее. Темноволосая макушка медленно отнялась от соседней подушки, Такемичи взглянул на него с очевидным беспокойством. — Чифую?.. — тихо пробормотал он. — В чём дело? Чифую медленно повернул голову в его сторону. Расширенные зрачки, всклокоченный вид, дрожащие руки, которыми он безостановочно ворошил одеяло, пытаясь что-то найти — он выглядел беспомощно и жалко. Он был совершенно разбит. У него даже не было сил объясняться — и Такемичи понял его без слов. Просто по этим крохотным знакам, по этому взгляду, каким Мацуно всегда смотрел на него после подобных снов. Тот самый «я не сумел спасти тебя» взгляд. Ханагаки тут же откинул одеяло и без всяких колебаний притянул Чифую к себе, заставляя его лечь обратно на подушку. Он уложил подбородок на его макушку, обнял его двумя руками — так сильно, как только смог — чтобы снова уверить: — Это всего лишь сон, слышишь? Всего лишь сон… Даже в его руках Мацуно не переставал дрожать. Напротив, он задрожал ещё сильнее, свернулся в комок, как несчастный, брошенный всеми ребёнок, и прижался ближе, чтобы уткнуться носом в ключицу Ханагаки. Чтобы вдохнуть его запах, родной до дрожи, втянуть его полной грудью, и понять, что он в безопасности. Он дома. Чифую ненавидел быть слабым. Но куда больше он ненавидел быть слабым в глазах своего любимого человека. Хотя эта слабость и была вынужденной — это то, что случалось с ним время от времени. — Такемичи, — цепляясь за плечи, молил Мацуно. — Не уходи… Прошу, не оставляй меня… Такемичи, не переставая, гладил его взмокшую от пота спину и волосы, пытаясь хоть немного успокоить. Он усыпал поцелуями мокрые щёки, целовал солёные губы, шептал снова и снова, не скупясь повториться: — Я здесь, я здесь, клянусь тебе… Я рядом с тобой, слышишь? Я никуда не уйду. Чифую не мог в это поверить. Сон… Это не больше, чем просто сон. Нет и не будет этого кровавого ада, не будет боли, не будет потери, от которой он никогда бы не смог оправиться. Будет лишь жизнь — жизнь совершенно другая, счастливая, долгая жизнь, в которой он и Такемичи уже два года как женаты и живут в мире и согласии под одной крышей. И временами кошмары всё же случаются, временами такие беспощадные, как этот, забирающие силы, бередящие раны. Но после ужасной ночи непременно настанет утро: как ни в чём ни бывало, они с Такемичи встретятся на их маленькой кухне, Чифую по-детски клюнет его в уголок губ, а Ханагаки, смущаясь, оставит поцелуй на его левой щеке — и они усядутся завтракать. Они вместе отправятся на работу, чтобы встретиться поздним вечером и снова оказаться в объятьях друг друга. Будут смотреть эти дурацкие телешоу, доедая не очень вкусный попкорн, будут ходить на свидания, будут играть с Пике-Джеем, как самая обычная пара. Чифую уверен в том, что сны должны оставаться снами. И здесь, в этой вселенной, ему и Такемичи ничего не угрожает. Они в порядке. И они проживут долгую и счастливую жизнь.
