Их называют укротителями змеев

Trabant 33 — One on One in Madrid

      Каждый каэнриец способен управляться с механизмами едва ли не с рождения — и то, что раньше требовалось для выживания, со временем превратилось в игру для любого, у кого хватит смелости. Мир, не нуждающийся в войне, всё ещё желает зрелищ.       Смотреть на битвы людей и механизмов стекаются со всего Тейвата. Самые азартные делают ставки; выигрыши и проигрыши доходят до миллионов моры, забитый амфитеатр гудит от голосов, а воздух искрит от предвкушения.       Всё это Дайн видел и ещё увидит много, очень много раз. Его работа тоже каждый раз одинаковая: проверить магические барьеры вокруг арены, осмотреть выключенные до времени механизмы, распределить рыцарей по постам… За всё существование арены несчастных случаев произошло не так уж много, но для Дайна непростительно большой выглядит любая цифра больше нуля.       Бой ради забавы всё ещё остаётся боем.              Первая часть шоу — разогрев. Новички, желающие попробовать себя в опасной забаве, выходят против самых слабых механизмов. Щиты и копья — гарантия безопасности, но Дайн не сводит глаз со смешной для него возни на арене. Даже уменьшенная копия стража руин, больше похожая на неуклюжую игрушку, способна покалечить, а такой исход недопустим.       К счастью, целы и победители, и проигравшие. После небольшого перерыва начинается следующая часть: более опытные бойцы против автоматона. Люди экипированы серьёзнее, с автоматона сняты все орудия, но его механических щупалец достаточно, чтобы убить.       Рыцари пересекают невидимый защитный барьер; они держатся у самого края арены, готовые вступиться за нерасторопных смельчаков. Стадион гудит, но настоящее зрелище ещё впереди.       К концу боя автоматон лишается пары щупалец, а люди отделываются кое-где помятыми щитками на доспехах и одним сломанным арбалетом. Отключённый автоматон увозят в мастерскую, и Дайн ненадолго выдыхает. Его ждёт самая сложная часть: к бою готовятся обладатели Глаз Бога с одной стороны и боевые машины с другой.       — Капитан! — весело окликает Халфдан и протягивает Дайну стаканчик кофе. — Не хотите сделать перерыв? Вряд ли что-то случится, а если даже и так… мы ведь не зря столько тренировались, правда?       Дайн кивает в знак благодарности, отпивает глоток.       — Я доверяю вам, — напоминает он. Халфдан вспыхивает от радости. Дайн знает, что он тренируется до изнеможения. — И потому не хочу ставить под удар.       Все его рыцари — люди. И, в отличие от Дайна, ни один из них не выстоит под атакой механизма.       — Эти машины уже покалечили и убили слишком многих.       Халфдан вздыхает. Он отчаянно ищет повод проявить себя, но Дайн не хочет, чтобы этим поводом стала, например, смерть.       — Если что-то случится…       — Не лезть под машину, защищать людей, предотвращать панику, — с ноткой уныния повторяет Халфдан и отдаёт честь. — Так точно, капитан.              У Дайна нет Глаза Бога, но та сила, что против воли пропитала его тело, соотносима с управлением стихией. Будь он моложе, сказал бы, что в самой зрелищной части битвы стоит переживать скорее за неремонтопригодность механизмов, чем за бойцов, но он лучше многих знает, каким неосторожным может сделать собственная мощь.       Первыми выходят отряды: четверо против одного-двух механизмов. Бой со стражем руин заканчивается победой молодых бойцов из Ли Юэ; их тренер с согласия рыцарей также выходит на арену, в любой момент готовый закрыть Гео щитом.       К счастью, предосторожности оказываются лишними. Зрители ликуют, победители вприпрыжку покидают взрытую арену, уступая место следующей команде — из Иназумы. Страж руин — более простая цель, и он ожидаемо отправляется в мастерскую разбитым.       За отрядами следуют двойки: Иназума, Фонтейн, Натлан, Мондштадт, снова Иназума. Дайн пристально следит за боями, но отлаженная система работает: даже проигрывая механизмам, люди остаются целы. Благословенные мирные времена.       К заключительной части шоу атмосфера на стадионе накаляется. Многие зрители встают со своих мест; сумма ставок растёт; ряды амфитеатра расцвечивают фонарики и флажки.       К выходу готовятся укротители: самые отчаянные бойцы, готовые схлестнуться с механизмами в одиночку. Да, у каждого из них есть Глаз Бога и усиленное магией оружие, и почти все они выходят на арену не впервые, но и механизмы не сдадутся легко.       Только в этом раунде автоматоны вооружены. Дайн сказал бы, что уйти от их атак не так уж сложно, если обладаешь относительно хорошей реакцией, но никто из бойцов не застрахован от промахов.       Для Дайна промахи — недопустимы.              Первая укротительница из Ли Юэ — при виде неё стадион взрывается криками. Шэнь Хэ — чемпионка, и Дайн наблюдает за её боем с наслаждением. Руинный молотильщик — серьёзный противник, но Шэнь Хэ умеет бить по слабым местам. Она кружится в смертоносном танце меньше минуты — и вот молотильщик уже валится на песок, и сверкающее копьё вонзается в его глаз-ядро.       Шэнь Хэ побеждает, но на её спокойном лице не отражается ничего. Она кивает своим фанам и удаляется, на ходу перевязывая длинную косу красными шнурами.              Следом за Шэнь Хэ по очереди вступают в схватку ещё четверо, все против часовых руин. Непростые, но скучные в бою цели. В предпоследнем на сегодня бою сходятся руинный защитник и гидро каталистка из Мондштадта. Дайн уже предвкушает интересный бой, но противники уходят в глухую оборону, и на двадцатой минуте судья провозглашает ничью.       От последнего боя Дайн ничего не ждёт — постоянное напряжение изматывает, и уже хочется, чтобы всё поскорее закончилось.       На арену вывозят дракона руин, и одно это рождает дурное предчувствие.       — Кэйа, Мондштадт, Крио Глаз Бога! — звучит из громкоговорителей.       Дайн прищуривается: он слышит это имя впервые. Что в заключительном бою шоу делает новичок?       Чутьё не подводит: этот Кэйа выглядит как проблема. У него в руках лёгкий меч и длинная пика, украшенная лентами, правый глаз закрыт повязкой, а поверх традиционного для укротителей костюма — короткой вышитой куртки, лосин и белой рубашки, — нет ни единого щитка.       Дайн жестом даёт рыцарям команду «максимальная готовность», а сам от края арены двигается ближе — на расстояние одного броска.       Едва ли Кэйа замечает его. Он смотрит на пробуждающийся механизм так жадно, будто намеревается его съесть. Эта жажда Дайну знакома, и она не будит хороших воспоминаний.       Многие из бойцов приходят сражаться не ради победы, славы или удовольствия. Кого-то ведёт месть, и это худшая из причин ступить на арену.       Тяжело покачиваясь, дракон встаёт, наводится на цель. Кэйа спокойно ждёт, пока противник идёт к нему, и в последний момент ускользает от ударов головой.       Дайн понимает, что этот человек пришёл не за славой, не за удовольствием и даже не за местью. Он пришёл за тем, для чего всё некогда и затевалось.       За шоу.              Бой Шэнь Хэ похож на танец, и в этом танце нет ни одного лишнего движения, — только необходимая, выверенная плавность.       Бой Кэйи состоит из лишних движений.       Шум на стадионе стихает — зрители затаив дыхание следят за сражением. Особенно внимательно следит Дайн: Кэйа рискует. Рискует каждую секунду, пригибаясь у дракона под хвостом, подныривая под головой, уклоняясь от бомб. Он играет со смертью, и как капитан рыцарей-охранителей Дайн холодеет от каждого его выпада, а как человек…       Как человек он впервые за много лет получает настоящее удовольствие.       Кэйа уверен в себе. Он движется как ртуть, он не боится рисковать, он отлично знает, на что способен его противник, и легко предугадывает атаки. Дайн готов любую сумму поставить на его победу — и отдать ещё больше, чтобы этот бой длился как можно дольше.       Подставившись под одну из атак, Кэйа вонзает в открывшееся уязвимое место дракона пику с флажками, отскакивает, вскидывает руки, и вокруг него взвиваются в воздух четыре ледяных кристалла. Парализованный, дракон заваливается на бок. Исход боя предрешён: Кэйа ставит ногу на поникшую голову, вбивает меч в пульсирующее ядро. Дракон содрогается, ядро гаснет; зал взрывается воплями, ликующими и огорчёнными, Кэйа отступает на шаг от своей цели, поднимает меч над головой — и в этот момент Дайн слышит тихий свист, с которым заряжается орудие.       Расстояния броска хватает, чтобы метнуться вперёд и закрыть себя и Кэйю прозрачным щитом.       Бомбы рассыпаются вокруг мгновением позже; в щит бьют осколки и оплавленный песок, к дракону руин бегут техники, — а застывший Дайн смотрит на зрачок-звезду с острыми как лезвия лучами.       Каэнриец. Он тоже каэнриец.       Кэйа отталкивает его, едва затихает последний взрыв, выворачивается, вспрыгивает на ноги, отряхивает костюм от песка. В каждом его движении сквозит ярость.       — Я должен защищать бойцов, — говорит Дайн. Это не оправдание — просто суть его работы. — Ты в любом случае победил.       Бросив на него разгневанный взгляд, Кэйа отворачивается. Злость читается во всей его позе, пока судья озвучивает размер награды, пока по амфитеатру водопадом льются аплодисменты и поздравления от зрителей, пока остальные победители выходят на арену, чтобы поблагодарить за поддержку. Все они одеты ярко, но Кэйа даже среди них бросается в глаза — как и его бешенство.       И Дайн просто делал свою работу, но не может перестать чувствовать себя виноватым.       

~

             После каждого шоу Дайн напивается. Не ради того, чтобы забыться, — чтобы вспомнить.              Их называли укротителями змеев — тех немногих, кто мог справиться с потерявшим управление механизмом. И как живущие под солнцем берегли своих лекарей, так каэнрийцы берегли укротителей. Повреждённый автоматон мог положить весь отряд, и только укротителю было под силу его одолеть.       Их тренировали с детства — и каждый становился сильным и коварным воином, но лишь единицам давалось искусство безумного боевого танца и скорость реакции, обгоняющая машину.       Кэйа напомнил ему слишком о многом. И, может, Дайн вправду зря бросился на помощь, но последний известный ему укротитель едва ли на пару лет пережил море огней.       Думать об этом так же больно, как обо всём, что утрачено. И, пусть новая жизнь подарила Дайну что-то похожее на покой, прошлое тянет мысли, манит обманчивой сладостью. В жизни каэнрийца ничего не давалось легко, но за дымкой лет кажется, будто там — там, до катастрофы, — осталось так много родного, неповторимого. Драгоценного и стёртого навсегда.       Ещё одна мысль в таком духе — и Дайн разбавит вино слезами. Он делает глубокий вдох, приканчивает последний бокал и встаёт, чтобы взять следующую бутылку. Бар забит под завязку — кто-то отмечает удачную ставку, кто-то победу любимого чемпиона, кто-то оплакивает потерянную мору. Люди толпятся между столиками, толкаются у стойки, кричат и смеются. Пробравшись между ними, Дайн пристраивается в конец длинной очереди и, рассмотрев все бутылки на большом стеллаже, от нечего делать переключается на гостей бара. Кое-где мелькают знакомые цвета — молодая компания из Ли Юэ и их болельщики кричат и чокаются бокалами в дальнем углу. Дайн невольно улыбается. Мирная жизнь превратила смертельную битву в игру, и это… наверное, хорошо. И точно правильно.       К моменту, когда замученный бармен меняет мору на бутылку, Дайн успевает запомнить лицо каждого в зале. Он совершенно уверен, что Кэйи среди них нет, — но, когда возвращается за свой крохотный столик и откупоривает вино, чувствует на себе пристальный, недобрый взгляд.       Кэйа всё ещё в костюме укротителя, белая рубашка расстёгнута до живота, на тяжёлой расшитой куртке следы пыли и гари. Кто-то окликает его, хлопает по плечу, но Кэйа зло сбрасывает его руку и направляется к Дайну.       — Думаешь, я не слышал? — Его шёпот свистит как перезаряжающееся орудие. У Дайна мороз идёт по спине. — Думаешь, я нуждался в защите?!       — Это моя работа, — холодно повторяет Дайн.       — Не давать укротителю завершить битву самому? — Кэйа опирается на столик, наклоняется к Дайну так близко, что его дыхание касается лица. Любого другого Дайн отпихнул бы — он ненавидит сокращать дистанцию с чужаками. Но Кэйа… у него есть право злиться. — Нет такой бомбы, от которой я бы не ушёл!       — Я не знал, — просто говорит Дайн.       Кэйа моргает, и вся его ярость улетучивается.       — Разве это не обязательный навык каждого чемпиона?       — Когда-то я думал, что обязательный. — Дайн поднимает бокал. — Выпьем за тех, кто погиб в те дни.       Оглядевшись, Кэйа выдёргивает откуда-то освободившийся стул, пинает его спинкой к столику, садится верхом, цепляет у идущего мимо официанта с подноса пустой стакан, наливает себе. Он ведёт себя как победитель, которому можно всё, и это в некоторой степени очаровательно.       — Их было много?       — Четверо. Трое умерли на арене, ещё одного лекари не смогли спасти. Его не стало через неделю. — Дайн сам не знает, зачем рассказывает. У него не было шанса поделиться такими историями. Халфдан сразу растерял бы боевой дух, а остальные и того впечатлительней. — Пусть лучше ты проиграешь, чем…       Кэйа касается краем стакана его бокала, медленно, почти беззвучно, и готовится выпить вино залпом, но на первом глотке останавливается, едва не подавившись, смотрит на Дайна изумлённо.       — То есть ты не накидываешься паршивым портвейном, как все здесь?       Дайн качает головой.       У следующего официанта Кэйа перехватывает натёртый до блеска бокал, переливает в него из стакана, прикрывает глаза, принюхиваясь.       — Выпьем за тех, кто выжил. И за тех, кто победил.       Его тост Дайну нравится больше.       

~

             — Покажи мне их.       Это против правил. Против долга. Против всего, за что Дайн когда-то клялся себе держаться как за последнее, что осталось от его сгоревшего королевства.       Против всего, что делало его — им.       Но укротитель змеев — больше не воинский титул, а Дайн впервые за многие годы, может, даже за десятки лет, приятно пьян.       И он отлично понимает, что нарушает и для чего.       Он хочет разбить оковы, которые когда-то надел на себя сам.              До ангара несколько сотен шагов, и, разумеется, у Дайна есть пароли от всех дверей.       Кэйа идёт за ним сквозь гулкую темноту, и от зачарованных стен эхом отбивается его частое дыхание. Он волнуется — а Дайн спокоен. Его окутывает приятное предвкушение некоего… озорства, пожалуй.       Озорство — самое верное слово.              Когда он включает свет в техническом отсеке, Кэйа тихо ахает.       Автоматоны свалены в кучи на полу, распиханы по уходящим ввысь стеллажам. Огромный молотильщик сидит у стены, безногий, жалкий после своего сокрушительного поражения.       В углу вспыхивает оранжевый сенсор — просыпается часовой руин, но Дайн успокаивает его одним жестом и называет фразу, вводящую в спячку.       — Он не тронет.       — Что с ними будет? — Кэйа от волнения сжимает плечо Дайна, пока оглядывается по сторонам с видом оголодавшего странника, которому одновременно предложили слишком много блюд. — Они оживут снова?       — Каких-то соберут заново, какие-то пойдут на запчасти.       Кэйа выглядит опечаленным. Отпустив Дайна, он крадучись проходит по отсеку, касается обездвиженных механизмов, надолго останавливается рядом с головой распростёртого на полу стража руин. Расколотое ядро — печальное зрелище даже для тех, кто никогда не сражался с рукотворными чудовищами на одной стороне. И, пусть Дайн давно выбрал сторону людей, каждый раз, когда побеждённый механизм падает, где-то глубоко внутри тоскливо тянет.       — Когда-то они внушали ужас, правда? — озвучивает Кэйа его мысли и закрывает ядро ладонью, словно распахнутые глаза покойника. — А теперь… игрушки, пусть и опасные.       Дайн опускает глаза.       Он меньше всего хочет, чтобы механизмы покалечили или убили ещё хоть одного человека в Тейвате. Он, видевший, как войны уносят тысячи жизней, видевший конец своего мира и всего, что ему дорого, надеется никогда больше не увидеть, как под испепеляющими лучами плавятся плоть и металл.       И всё же он сражался с механизмами на одной стороне.       Предатель ли он?       Кэйа не даёт ему погрузиться в сомнения.       Его рука тёплая, пальцы чуть шершавые от рукояти меча — и их прикосновение к щеке так забыто приятно.       Медленно, как во сне, Дайн поднимает взгляд. Кэйа, криво улыбаясь, смотрит на него, зрачок-звезда блестит в тусклом свете ангара. Сколько поколений после моря огней понадобилось, чтобы разбавить проклятую каэнрийскую кровь? Чтобы пропитать солнцем бесцветную кожу тех, кто поколениями рождался и жил под землёй?       Как давно Дайну доводилось встретить потомка своего народа?       Кэйа подаётся ближе, целует Дайна в висок, придерживая за затылок, медленными поцелуями спускается к подбородку. Дайн сам находит губами его губы, обнимает за талию, ведёт рукой по спине вверх, под тяжёлую от украшений куртку.       — Думал, ты будешь против, — усмехается Кэйа и тянет Дайна к своей жертве — неподвижному дракону руин. — Мы ещё не отпраздновали мою победу.       Он седлает голову дракона, откидывается назад, обхватив верхнюю пару выдвижных цилиндров, закидывает ноги на нижнюю, широко разводит колени. У него вид императора на троне, и Дайн не может удержать улыбку. Он любуется Кэйей, пока снимает китель и расстёгивает широкий ремень; защитный доспех остался в хранилище, но даже для отдыха от работы у Дайна давно нет другой одежды, кроме униформы.       Наблюдая за ним с откровенным интересом, Кэйа шире разводит полы рубашки, поддевает большими пальцами пояс лосин, медленно, лаская сам себя, спускает их на бёдра.       Дайн тоже садится верхом, тянет Кэйю к себе, заставляя выше поднять колени, тихо произносит любовное заклинание. Кэйа тихо выдыхает и слегка краснеет, принимая в себя пальцы — два, потом четыре, — закидывает голову.       Даже выключенные или сломанные, автоматоны по загадочной причине остаются тёплыми, и это рождает смешанные чувства. Будто мастерство алхимиков и инженеров однажды шагнуло слишком далеко во тьму, и там, за границей понимания, механизмы обрели свою, странную, искажённую форму жизни.       — Ещё… — срывается с губ Кэйи. Дайн вынимает пальцы, давит головкой члена на растянутый вход. Кэйа подаётся навстречу, выгибается; жёсткая вышивка на куртке скребёт по шершавому металлу. — Ещё…       Дайн сам берётся за верхнюю пару цилиндров на голове дракона, накрывает Кэйю собой, подтягивается, вынуждая прижать колени к груди, — и Кэйа, захлебнувшись стоном, вздрагивает под ним. На длинных ресницах выступает влага, но раньше, чем Дайн спросит, всё ли в порядке, Кэйа за плечи тянет его на себя, ещё ближе, ещё теснее, и прогибает поясницу.       И Дайн не из тех, кто часто теряет голову, — но на этот раз он позволяет себе утонуть.       Кэйа стонет, впиваясь зубами ему в плечо и ногтями в спину так сильно, будто намерен выжать из Дайна всё возможное, получить его без остатка.       Сегодня Дайн не против. Может быть, Кэйа настолько искусен, что укротил и его.              Облака по тёмному небу летят быстро-быстро, и в свете луны по пустой арене мелькают тени. Почему-то Дайну не хочется подниматься на стадион; выйдя из ангара, он садится прямо на песок. Завтра утром трудолюбивые автоматоны уничтожат следы битв, но пока…       Кэйа садится рядом, бросив на песок яркую куртку укротителя. Покосившись на него, Дайн украдкой трогает шёлковый подклад и позолоченную пуговицу с гербом Мондштадта.       — Кто ты такой? — спрашивает Кэйа, щурясь на луну. — Ты не похож на простого охранника арены.       Он прав, но Дайн не в настроении отвечать.       Ему хочется рассказать историю.       — Их называли укротителями змеев, — говорит он, и воспоминания уносят его на сотни лет назад. — Тех, кто способен был победить самую опасную машину с помощью одной только ловкости… и, может быть, пики. Такой, как у тебя.       — Мать рассказывала.       Дайн поворачивается к нему так резко, что Кэйа едва не отшатывается.       — Что ты знаешь? — Скорее всего, это иллюзия, обман измученного одиночеством разума. Скорее всего, Кэйа имел в виду вовсе не то, что Дайн подумал, но… — Ты слышал что-то о…       — Моя прапрабабка была укротительницей. — Кэйа усмехается, и это первый раз, когда его улыбка искренняя и даже весёлая. — Её дочь сопротивлялась проклятию дольше прочих и успела записать кое-какие истории и передать моей бабке. Мать так и не отдала мне ту книгу, но мальчишкой я постоянно разгадывал шифры на сейфе, чтобы прочитать ещё какую-нибудь историю.       — И поэтому ты…       — Да. — Кэйа хищно скалится в небо. — О, я очень много тренировался. В Мондштадте, в Ли Юэ, в Сумеру. Однажды я доберусь до Фонтейна и Натлана, но сейчас…       Очередная кривая улыбка адресована Дайну, но Дайн не в состоянии оценить этот более чем заманчивый флирт. Он утыкается лбом в колени, обхватывает голову ладонями. Ему плохо, ему страшно, он не может дышать, — но он всё ещё ловит каждое обращённное к нему слово.       — На полях книги были наброски, — тихо продолжает Кэйа. Его ладонь ложится на затылок, на пальцах выступают холодные искры Крио, и гул в голове начинает понемногу стихать. — Разные люди и механизмы, иногда оружие. Она хорошо рисовала. Я помню историю о капитане королевской стражи. О человеке, с которого многие брали пример. На полях было много зачёрнутых набросков, но один из них, тот, что она посчитала удавшимся… Он был так похож на тебя.       Дайн молчит. Ему, в общем-то, совершенно нечего сказать.       Кэйа тоже замолкает, только медленно перебирает волосы Дайна, поглаживает по шее и между лопаток. Не похоже, что ему нужны внятные ответы. Конечно, он всё понял сам.       — В следующий раз не вмешивайся. Если я не смогу увернуться от атаки, я недостоин носить звание укротителя змеев.       Дайн не двигается, не поднимает головы. Ещё немного посидев рядом, Кэйа зевает, сладко потягивается и уходит в ангар. Дайн слышит, как поднимается со своего места страж-автоматон и, услышав тихий свист, покорно выключается.       Никто из живущих сейчас не должен был знать этих позывных, передававшихся от укротителя к укротителю, сохранившимся в памяти каждого механизма даже после сотни новых прошивок.       Это Дайн должен был первым задать вопрос «кто ты такой?», но момент упущен, как упущены сотни лет, посвящённые ложному служению. Королевства больше нет, как нет и короля, а Дайн всё ещё служит, сам не зная чему. Цели, которую он сам не может назвать.       От этих мыслей делается горько, а по языку снова растекается фантомный привкус крови и металла.       Дайн не знает, как с этим быть. Как быть с собой.       Своевольный автоматон выплывает из ангара, ложится рядом, подобрав щупальца, и Дайн вслепую опускает ладонь на тёплый металлический щиток.       

~

             Утром на шее цветут кровавые засосы, спина горит от глубоких царапин, но Дайна эти ощущения скорее бодрят. Что-то новое зарождается в нём, что-то… свободное?       Нет, для слова «свобода» слишком рано.       Дайн распахивает все окна, впуская в дом свежий запах дождя, и ограничивается сдержанным «дышится легче».       

~

             Немногие укротители задерживаются надолго. Кроме Шэнь Хэ и ещё пары увлечённых бойцов, прочие меняются быстро. Кто-то разочаровывается в более чем опасном хобби, кто-то поддаётся страху, кто-то находит новый источник адреналина.       Но есть и те, кто цепляется за любую возможность выйти на арену.       На Кэйе ослепительно яркая синяя куртка, расшитая серебром и снежно-белыми кристаллами, рубашка распахнута на груди; кроме пики и одноручного меча, от смерти его отделяет только собственная ловкость и быстрота реакции.       Дайн отдаёт рыцарям приказ не вмешиваться, но сам, не удержавшись, двигается ближе. Он спокоен: небесный дракон руин исправен, и Кэйа в любой момент может остановить его сам.       Если захочет.       Усмехаясь, Кэйа поднимает пику; механическая громада встряхивается, раскидывает крылья. Со свистом загораются ядра в крыльях, заряжаются орудия, — но Кэйа играючи уходит от атаки в последний момент. Трибуны наполняются криками восторга и страха, и Дайн не может удержать улыбку.       Дитя павшего величия, Кэйа не знает страха и сомнений. Его ведёт только любопытство и азарт — лучшие спутники любого каэнрийца. И, как любой каэнриец, он безжалостен.       Он подстерегает атакующего дракона и в прыжке вгоняет пику в затухающее ядро на крыле. Дракон вздрагивает, пытается подняться — но Кэйа бьёт безошибочно. Сияющий от Крио энергии, меч легко входит в ядро на груди, и Кэйа демонстративно не спеша отходит, позволяя своей жертве бессильно обрушиться на песок.       Дайн салютует победителю, и Кэйа салютует в ответ.       

~

             В баре они садятся за один столик и берут сразу четыре бутылки вина. Кэйа снимает блестящую куртку, Дайн стягивает китель.       — Пьём за победу, — говорит Кэйа. — Мою и твою.       — Разве я победил? — печально спрашивает Дайн.       — Ты здесь. — Кэйа улыбается шире, ведя краем бокала по его пальцам. — Скажешь, это не победа?       Дайну снова нечего сказать, но Кэйа не задаёт вопросов.       Они пьют до полуночи, а после снова идут в ангар. Покоряясь мелодичному свисту, мехнический страж льнёт к ладони Кэйи и послушно плывёт рядом, слегка взмахивая щупальцами, а Дайн смотрит на обтянутую белой рубашкой спину, на блестящую куртку, свисающую с локтя, и предвкушение любви жжёт его так же, как некогда жгло предвкушение боя.       Их называют укротителями змеев, и пока жив хоть один, в своём изгнании Дайн больше не одинок.       

      16-18.10.2022