Одной цепью

      — Ты обещал, что прикроешь меня.       Брок сдержал ползущую к губам усмешку: «обещал». Какое человеческое вы выбрали словцо, барон Земо. Последний раз оно выплёвывалось вместе с кровью лет двадцать пять назад, когда Брок впервые узнал, что такое наказание в Гидре: «Больше никогда… Я обещаю… Этого не повторится…» Ну, или что ещё на тот момент приходило в раскалывающуюся от ударов сапогами голову?       — Рамлоу, ты сказал, что поможешь, если что-то пойдёт не по плану.       «Рамлоу» — раньше было «Брок».       И раньше Земо казался ему до безобразия смешным. «Поверить не могу, что ты был военным». Барон мягко улыбался, а через несколько секунд что-то под столом упиралось Броку в колено. «Как там говорится: это пистолет или ты рад меня видеть?».       Едва слышный звук снятого предохранителя. Всё та же тёплая улыбка.       «Это пистолет, Брок. Я действительно военный».       — Ты должен был быть рядом в тот день.       Возможно, стоило бы сказать всё как есть: «Даже о том, что первым моим заданием было прикончить своего же отца, я жалею меньше, чем о том, что ушёл тогда». Или может: «Эгоистичная твоя баронская башка, я бы не оставил тебя просто потому, что захотел. По крайней мере, не в тот раз».       Или даже пересказать тот каскад объяснений, который Брок столько раз выстраивал друг за другом, пока чистил пистолет или рвал мышцы в своей казарме.       Он пытался сдержать слово (хотя бы в качестве оплаты тому, для кого его слово что-то значило): пришёл на место заранее, на всякий случай проверил каждый пистолет и уже успел подключиться к наушнику Земо.       Видел, как планировавшаяся мирной сделка барона переросла сначала в перестрелку, а потом в охоту на разыскиваемого заковианского преступника — и с большим удовольствием бы спустился на помощь, раскромсав вместо утренней тренировки пару-тройку пастей, но что-то во втором наушнике прокричало громче собственных мыслей.       Его ждут в Гидре.       Даже не так — если сейчас его не увидят в Гидре, то (хоть это и не озвучили), вероятно, его больше не увидят нигде.       … было бы славно выбрать для ответа хоть какой-нибудь из этих вариантов.       — Барон, ты как вообще так быстро отсидел?       — Рад, что тебе весело.       — Я серьёзно, вроде меньше года прошло?       — Восемь месяцев.       — Я не считал.       Брок считал, хотя и не особо понимал, в чём смысл, когда речь идёт о пожизненном сроке.       Похоже, просто надеялся, что однажды Гидре срочно понадобится какой-нибудь очень ценный и очень отчаявшийся источник информации, и тут настанет его звёздный час: есть один вариант, нужно только достать его из самой охраняемой тюрьмы; но, кажется, для безликого черепа это никогда не было проблемой?       — Так что, за убийства, государственные измены, шпионаж, терроризм и сопротивление властям теперь по восемь месяцев дают?       — Я надеялся, что расскажу тебе больше, когда ты придёшь ко мне в камеру…       — Ты там опять по классике приударил, «один за всех, и все за одного»?       — … но ты не пришёл, — Земо наклонил голову и улыбнулся.       — Не то, чтобы у вас там был день открытых дверей.       — Не то, чтобы для тебя это было сложно.       Брок хотел прийти — пару раз в месяц он раздражённо ловил себя на мысли, что было бы здорово сегодня поужинать на скромной по баронским мерам кухне и поворчать на разлитый по стаканам травяной чай с ужасным запахом аптечки и детской простуды.       В памяти вспыхнули самые ужасные, повторяющиеся одна за другой ночи. Вместо короткого чёрного отдыха от своего же сознания — дурацкие сны; вместо мыслей — воспоминания; вместо пустоты — желания.       Ему хочется рассказать о пришедшем под командование новичке с режущим ухо немецким акцентом; хочется попросить барона написать на бумажке пару немецких ругательств для заучивания; хочется услышать вопрос, заданный ради настоящего ответа, а не «Хайль Гидры».       В такие ночи Брок понимает, что ненавидит Земо всей душой. Барон не имел права превращать его «мне никак» в «мне хорошо» или «мне плохо».       Барон не имел права заставлять его слышать что-то кроме шипящего потрескивания кровавых щупалец за спиной.       — Ты много на себя берёшь, — Брок сложил руки на груди. — Я не нанимался к тебе телохранителем.       — Правда? А было очень похоже, — на похудевших за это время щеках снова вытянулась широкая безжизненная улыбка. — Прости, Рамлоу. Иногда я забываю, что ты просто наёмник. В тот день Гидра предложила больше, чем я?       Вот же сукин сын.       Брок знал: барон прекрасно помнит, что такое «просто наёмник».       Хрустящая за обедом челюсть, выбитая и вставленная на место столько раз, что пальцев их пересчитать уже не хватает. Стянутые фиолетовой грубой кожей рубцы по всему телу, начиная от спины и заканчивая шеей; хотя здесь он готов сделать скидку ещё и на неудачные задания.       И равнодушие ко всему — после наказаний Гидры ничто не сможет заставить его услышать что-то кроме приказа. Хотя с этим Земо, кажется, успешно поспорил: и теперь Брок иногда слышал самого себя.       Отвратительно — и ещё более отвратительно, что барон помнил это. Как и всё остальное, что говорил ему Рамлоу: то ли из интереса, то ли по привычке.       «Ты вряд ли поверишь, но мне правда жаль, что тебе приходится всё это терпеть».       «Да брось, надо же чем-то платить за неуязвимость».       «Буду рад, если ты на самом деле так думаешь».       — Ты бы следил за языком, бароша, — Брок демонстративно выбил ногой стул и, высоко заложив ногу на ногу, откинулся на спинку. Что-то в мыслях приятно зашевелилось больной усмешкой: Земо всегда раздражало, когда он «издевался над мебелью, как будто у себя дома».       — Кажется, у тебя при себе нет пистолета, — рука многозначительно скользнула по блеску немецкого оружия в кобуре.       — Мне он не нужен. Думал, ты помнишь.       «Ты охренел?». Цели, убитые в порыве эмоций, — самые позорные, они ослабляют самого стрелка. Брок хорошо выучил этот урок, но сегодня он лучше придёт в себя уже с перемазанными бароновской кровью руками, чем за секунду до выстрела.       Земо сидел на краю кровати, перелистывая страницы книги на чужом языке и старательно делая вид, что не замечает ни валявшихся рядом документов (в них всё равно ничего интересного, кроме упоминаний секретности), ни Брока с дёргающейся под глазом веной, ни его сжатых до белого кулаков.       «Какого хрена ты полез к солдату Гидры в отставке? Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!».       «Ты не разговариваешь со мной, ты орёшь сам себе».       Он так и знал, что Земо не успеет среагировать и перехватить его руки — слишком сильный удар по щеке, слишком сильно сжатая на его шее рука.       «Слушай сюда: никогда между тобой и Гидрой я не выберу тебя». И потом, в конце, уже отдышавшись и выходя из комнаты: «Хайль Гидра».       — Знаешь, чего не пойму, барон? Ты злишься на меня или на себя за такую неожиданную доверчивость?       — Я злюсь на тебя. И на то, что ты подумал, будто можешь сделать мне больно.       — «Больно». Ты что, в детском саду?       Это была первая и последняя ночь: и пока она единственная, да ещё и наполненная до краёв алкоголем, не так стыдно. Брок упирался рукой в плечо Земо и чувствовал, как его кулак накрыли ладонью в ответ. Кажется, если кто-то из них отпустит — оба расплывутся по столу.       «Я тебя не понимаю».       «Я тебя тоже».       Короткий смешок.       «Я серьёзно. Не понимаю, чего от тебя ждать».       «Пугает, да?».       «Есть немного».       В Гидре не было друзей — а если появлялись, то по какой-то случайности им рано или поздно приходилось пускать друг другу пули в затылок. Привязанности для слабых. Брок так долго дрессировал в себе эту мысль, что не сразу поверил: когда есть, на кого опереться, встать легче.       Земо привык, что все, кому он верил, стали призраками. Или станут. Но прошло уже два года, а Брок всё ещё был рядом — и всё ещё подавал каждый раз руку, но только одну. Второй — отстреливался от каждого, кто с подозрением смотрел в их сторону.       «Ничего не жди. Ни хорошего, ни плохого».       «Тогда ты жди и того, и другого».       У Брока было секунды три. Вполне получилось бы хотя бы попробовать выбить пистолет из руки барона или просто дёрнуться в сторону — второй раз он бы вряд ли стал стрелять.       — Ты сам всё разрушил, Рамлоу. Прости.       Три секунды — это целая вечность для агента Гидры.       Брок не пошевелился ни в одну из них.