Рутина

Счастливая улыбка Чуи, смотрящего на то, как Дазай спокойно уминает второй бутерброд с колбасой, не заботясь о цифрах. Радостные мысли об уверенности в том, что они справились. Блюющий Дазай, корчащийся над унитазом в слезах боли и вины, а в голове на повторе лишь "прости". Рутина. 302. Он съел ровно на 102 больше, чем ему можно. Значит, он избавится от всего, потому что иначе цифра на весах снова поползёт вверх, а это означает голодовку, истерику, разочарованного Накахару и изрезанные запястья. Дазая выворачивает несколько раз подряд, руки еле держат парня над унитазом, не давая рухнуть головой на холодную плитку. Может, к сожалению, ведь тогда навязчивый голосок, повторяющий то, что Осаму – неблагодарный, бесстыжий слабак, затих бы. Хотя бы на 10 минут, пока проснувшийся от звука Чуя не ворвался в ванну, а очнувшийся уже в больничной палате Дазай не встретился взглядом с усталыми, покрасневшими от слёз глазами с огромными синяками после наверняка бессонной ночи. Дазай знает, что дорог Накахаре, что тот его любит, и за это он ощущал неимоверное количество вины. Да, чувства парня безусловно были взаимны, но Осаму был не тем человеком, которого рыжий заслужил. Он не заслуживал просыпаться ночью и везти шатена в больницу, позже сидя у его палаты и молясь, чтобы парень очнулся. Не заслуживал получать в ответ на бесконечную заботу и дорогие подарки...ничего. Потому что Осаму был откровенно бедным, по большей части жил за счёт рыжего, и даже несмотря на это порой не мог даже встать с кровати, чтоб приготовить Накахаре завтрак. Обнять на прощание зачастую было единственным, на что он способен. Не заслуживал всего этого обмана с выздоровлением, счастливо глядеть на парня, чей вес наконец начал приближаться к норме, пока Дазай внаглую врал ему уже месяц. Единственное, о чём Осаму пообещал не молчать никогда – о порезах. Потому что Дазай отказался идти с этим к психотерапевту. И он не молчал. Честно приходил к Накахаре раз в месяц-несколько с изрезанными запястьями и предплечьями, рыдая на его плече и шепча что-то о том, что ему жаль, что он старается, так старается. И Осаму правда пытается. Но он никогда не делал это всё ради себя. Исключительно ради Накахары, изо всех сил пытающегося объяснить ему, что должно быть наоборот. Отчасти из-за этого Осаму и прятался сейчас. Боялся, что однажды Чуя просто не выдержит и уйдёт, оставив его одного. Это было бы справедливо, но кто сказал, что Дазай за честность? Возможно, это был эгоизм. Возможно, Накахара просто любовь всей его жизни. А может, Чуя и есть его жизнь. На трясущихся ногах Осаму встаёт, наскоро чистит зубы, закрывает дверь, поворачиваясь, и застывает на месте. На него с непониманием и неимоверной болью смотрят заспанные голубые глаза. Он всё слышал. Дазаю конец. Перед глазами вдруг проносится радостная улыбка Накахары сегодня вечером, и Осаму не знает, что ему сказать. Потому что он дал рыжему надежду, которая внезапно для обоих оказалась ложной. Однако из мыслей вдруг вырывает ощущение чужих рук на своей спине, подбородка на плече и негромкого: "Как давно?" И Дазаю стыдно, но не потому, что месяц назад он сорвался. А потому, что это никогда не уходило. Это кошмарное, сжирающее его изнутри чувство неуверенности, вины, слабости изматывает его ежедневно. И как бы Чуя не старался отвлекать его, сколько сеансов психотерапии он бы не прошёл, когда парень остаётся один, оно просыпается снова. Всегда. И Дазай уже понятия не имеет, что с этим делать. –Как давно? – с нажимом повторяет Накахара, не прекращая мягко, успокаивающе гладить парня по спине. –Месяц, – еле слышно, хрипло говорит шатен, утыкаясь носом в плечо рыжего, собираясь с силами, по ощущениям, пару минут, пока не произносит тихое, полное горечи "прости". Накахара на это лишь устало, грустно вздыхает, зарываясь рукой в кудри готового зарыдать парня. –Ничего, – всё также устало и бессильно негромко говорит Накахара, лишь крепче обнимая Дазая, – Всё будет хорошо. Мы попробуем ещё раз. Чуя не спрашивает, почему Осаму не рассказывал, почему притворялся, что ел, почему прятался, он это знает. Знает, как Дазаю тяжело принимать его заботу и помощь, как трудно ему говорить об этом. Он не думает, что парень по-просту не понимает, что ему нужна помощь – нет, он отлично это понимает, но хочет ли он её? Наверное, даже сам Дазай не ответил бы на это вопрос. Да, с одной стороны бывают вспышки, когда он правда хочет поменять свою жизнь, стать нормальным, но большую часть времени? Он чувствует полное бессилие, ведь сделав маленькие шаги вверх он всё равно снова разбивается, падая. Дазай уже давно сдался бы, просто вскрывшись в своей же ванной. Пустой, потому что зачастую он не мог даже заплатить за воду или электричество. Но есть одно "но". Чуя. Человек, нагло ворвавшийся в его жизнь, выбивший дверь в его душу с ноги. Когда Осаму учился, у него было несколько хороших знакомых, которых даже можно было назвать друзьями, но стоило ему хоть раз приоткрыть занавес, показав то, как он живёт, то, что у него внутри... и люди уходили. Всегда, каждый, мать его, раз, единственным его близким человеком был чертов брат, живущий в другой стране. Конечно, он часто звонил, отправлял денег, если видел, что у парня всё совсем плохо, но как только телефон издавал короткие гудки, оповещая об окончании вызова, Осаму снова оставался один. Один в пустой квартире, один в трудные моменты, один в этом ебаном мире. А потом шатен стал писать, брать работы, и все заработанные деньги вдруг стали уходить на еду. Осаму заедал всё. Воспоминания об умерших родителях перекрывались громкой музыкой и огромным количеством фастфуда и алкоголя на очередной вписке, одиночество – сериалами и парочкой сетов роллов, а что насчёт ненависти к себе... кажется, на кухне оставался пончик? Таким образом спустя пару месяцев Дазай чисто ради интереса встаёт на весы, уже ожидая свои вечные 65, но когда цифры появляются, он видит восемьдесят. Чтож, видимо, они сломаны. И Осаму продолжает есть, но всё чаще он предпочитает сон, всё чаще смотрит на себя в зеркале, подмечая уже далеко не плоский живот и пропавшие скулы. А потом одна из девочек упоминает что-то о дефиците калорий. Другая о питьевой диете. Слово за слово они посоветовали ему есть столько, сколько захочет, а потом просто...избавляться от этого, если на диету парень неспособен. И так длилось около месяца, парень переедал, блевал, снова переедал, а потом запивал вечное чувство голода водой, соками и алкоголем. Но это помогало. Осаму видел результат, видел 70кг на весах, и клялся себе, что начнёт нормально есть, когда скинет до своих 65. Он скинул. Не помогло. 65 тогда показалось огромной цифрой, а сам он будто совсем не худел, живот всё ещё был недосточно плоским, ноги недостаточно худыми, ключицы недостаточно острыми. Недостаточно. Осаму понял, что ему нужно остановится, когда его с голодным обмороком и 54 килограммами увезли в больницу, продержав под капельницами неделю. Понял, но уже не мог. Перестал работать, взял академ и продолжал набирать, срываться, резаться, снова худеть, обещать себе перестать вызывать рвоту и уже через пару дней корчиться перед унитазом. Когда он умер бы? Через год? Пол? По крайней мере точно не дожил бы даже до 22, если б не рыжий коротышка, врезавший ему на вечеринке, а после сидящий у него же перед палатой, когда ослабший после очередной диеты парень просто рухнул в обморок. Чуя тогда думал, что просто не рассчитал силу удара, извинился после перед шатеном, ответившим на это лишь колкими замечаниями и ухмылками. Честно, Накахара не знает, почему просто не ушёл, попросив у едва знакомого парня прощения. Может, было что-то в его взгляде, тёмное и опасное, но такое манящее. Может, Чуя был единственным, кто увидел мольбу о помощи среди омута бесконечных шуток, колкостей и показушных клоунад. Кто знает. От стадии неприятелей они, по инициативе Чуи, быстро перешли к хорошим знакомым, позже друзьям, а потом... Обычно в этот момент всё заканчивалось. Осаму, начинавший осознавать свои не совсем дружеские чувства к Накахаре привёл в свою квартиру, с рассчётом на то, что Чуя испугается и оборвёт с парнем все связи. Но прошедшийся по холодной и тёмной квартире юноша лишь на последок обвёл помещение взглядом, а затем Дазай услышал "собирайся". Стоит ли говорить, что он был в шоке? Вот так просто. Без выяснения отношений, без "как ты можешь здесь жить", без вопросов о ещё не оттертой крови в ванной и кучах таблеток всюду. Простое собирайся. А что Дазай? Он препирался, но все его попытки были безуспешными и, за счёт растерянности, неумелыми. Накахара едва не за шкирку пытался выпихнуть Осаму из его же квартиры, но шатен вдруг повернулся к нему и выдал "Я тебя люблю". Без каких-либо объяснений, и, конечно, не как признание с надеждой на взаимность. Скорее, как козырь, который должен был заставить рыжего оставить Дазая навсегда, может, предварительно отвесив ему пару ударов. Снова промах. Накахара буквально впихнул его в спальню, заставив собирать вещи, буркнув что-то вроде: "У меня поговорим". И Дазай уже не был в шоке. Дазай был в ахуе. Заходя в квартиру друга, Осаму огромными глазами проводит по помещению, потому что... Ну, он знал, что Накахара неплохо зарабатывает, но трёхкомнатная? Рядом с центром? В двадцать два, блять, года? А после, отойдя от шока, Дазай садится за стол, отказываясь взять даже пряник, и... они говорят. Много говорят. С последующим признанием в любви и не только, с криками и слезами, через силу, но Осаму впервые говорит об этом кому-то. И ему впервые за эти полгода становится легче. Впервые он не думает о еде, калориях, желании увидеть на запястьях кровавые полосы, и о пожирающей его пустоте. Может, потому что пустота впервые перестала быть таковой? Они много целуются той ночью, Накахара ведёт языком по старым шрамам и новым ранам, оставляя свои следы везде, вбивая Дазая в кровать, пока он не перестаёт думать. И впервые Осаму завязывает с лезвием ровно на 15 дней. Они снова и снова говорят, Накахара тратит много денег на лекарства и психотерапевта, к которому всеми возможными методами запихивал Дазая. Чуя дарит ему новую одежду, телефон, проводит с шатеном всё своё свободное время, окружая заботой и невольно контролируя, и тогда они впервые ссорятся, будучи в отношениях. И тогда Осаму впервые испытывает такую боль и вину при ссоре с ним и извиняется, а Накахара же старается доверять и давать шатену больше свободы. А затем следует долгий год терапии, снова слёзы, ссоры и крики, но вот Дазай говорит, что всё хорошо, что он в завязке уже месяц и сеансы больше не нужны. А потом находит спрятанные за стиральной машинкой весы. Ебучие шестьдесят пять. И он срывается, прячется от уверенного в его ремиссии Чуи месяц, а теперь они здесь. –Слышишь меня, Осаму? Я тебе обещаю, что мы справимся, – слегка встряхивает за плечи черезчур долго молчащего парня Накахара, – Ты мне веришь? –Это всё бесполезно, – наконец шепчет Дазай в ответ, жмуря глаза в попытке не мочить чужую футболку своими слезами, – Сколько раз такое уже было? Не важно, месяц я держусь или неделю, оно всё равно повторяется. Я устал, Чуя. –Плевать, сколько это займёт, хоть несколько лет. Ты продержался почти 2 месяца, это замечательно, понимаешь? Нужно было просто закончить терапию и– Попытки убедить парня обрываются резким, хриплым голосом: –И ты бы продолжил спускать на меня половину зарплаты. Чуя, послушай, я– А теперь уже Дазай обрывается, когда Накахара резко отстраняется и берёт его за подбородок, заставляя посмотреть на себя: –Так ты это из-за денег? – слегка шокированно спрашивает Чуя, и, видя опустившиеся, вновь наполняющиеся слезами глаза шатена, повторяет, –Ты серьёзно волновался из-за денег? –Не только, – хмурится парень, поджимая губы в поиске слов, – Ты просто... так много тратишь на меня. Денег, времени, и я правда очень ценю это, но... Ты хороший, и не заслуживаешь кого-то, вроде меня. –Боже, Дазай, – шокированно выдыхает Накахара, вновь крепко прижимая к себе шатена, – Ты совсем придурок, да? –Никогда не смей даже думать о том, что не заслуживаешь чего-то хорошего, понял меня? – продолжает рыжий, слегка отсраняясь и резко опуская голову Дазая за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза, –Никогда. И Осаму, в попытках справиться с комом в горле поджимает губы и кивает, снова опуская голову и прижимаясь к парню. –Умничка, – спустя время негромко произносит Накахара, зарываясь рукой в кудрявые волосы, – Пойдём спать, да? А завтра решим, что делаем дальше. Дазай позволяет Чуе проводить его в спальню, прижать к себе и накрыть одеялом, и впервые за долгое время Осаму действительно чувствует себя спокойно. Раслабленно. Хорошо. *** Проснувшись утром, первое, что чувствует Дазай – не тревога, не рвотные позывы или же чувство голода, а тепло. Руку, играющуюся с его волосами и мерный шелест страниц. Приоткрыв глаза встречается взглядом с Чуей, тут же отложившим книгу и расплывшимся в нежной, ещё сонной улыбке. –Доброе утро, – зевая, охриплым после сна говорит Дазай, улыбаясь в ответ. –Доброе. Как чувствуешь себя? – спрашивает Накахара, непроизвольно любуясь только проснувшимся парнем: растрёпаные, пушистые волосы, мягкая улыбка и сонный, нежный взгляд – глядя на это Чуя может сравнить его с бездомным котёнком, который несмотря на все ужасы продолжает ластиться к человеческим рукам. –Хорошо, но я только проснулся, так что... не могу гарантировать, что это на весь день, – всё ещё охрипло отвечает Дазай, прикрывая глаза и ненадодго задумываясь, прежде чем продолжить. –Знаешь, я тут подумал и... Я хочу вернуться к учёбе. Чуя же, пытаясь осознать его слова замирает на пару секунд, удивлённо раскрывая глаза, и всё, что он может сейчас сказать, это шокированное: –Прямо...на очное? –Ну, да, – тянет Дазай, наблюдая за пока что непонятной и не особо радостной реакцией Чуи, – Нет, если что, то я могу и на заочном, просто...Я думал, что– начал было тараторить Осаму, однако тут же обравыется рыжим. –Нет-нет, всё хорошо, я просто...очень удивлён, – прерывая Дазая, негромко говорит Накахара, и жестом показывает тому чуть встать, –Осаму, – глядя в глаза приподнявшемуся на локтях шатену и заправляя непослушные волосы за ухо, –Ты такой огромный молодец, – шепчет в губы парню Чуя, мягко приподнимая его голову за подбородок, –Я очень горжусь тобой. И Накахара дарит Дазаю, наверное, один из самых мягких и нежных поцелуев за все эти полтора года. А у шатена от его слов всё внутри горит, потому что кроме Чуи никто и никогда не говорил ему, что гордиться им. Что он молодец. И теперь Осаму, целующий рыжего в ответ, готов сделать всё, чтобы эти слова оказались оправданы. И впервые не только ради Накахары, а ради них. Обоих.