Стрижка

Ацуши раздраженно вздохнул и в сотый раз за день тряхнул головой, смахивая челку. Она слишком сильно отросла, и если в районе пробора это можно было терпеть, то правая ее половина уже закрывала бровь и неприятно щекотала уголок глаза. Самое обидное – не подколоть так, чтобы не смотрелось нелепо. Не то чтобы Накаджиме было дело до того, как на него смотрят, особенно понимающие коллеги, но выглядеть посмешищем было слишком знакомо и болезненно. Единственным выходом на данный момент он видел лишь продолжать бессмысленное действие раз за разом, склонившись над ноутбуком. – Ты так мучаешься, что уже даже мне фантомные волосы в глаза лезут, – вздох Дазая затерялся где-то в стуке колесиков кресла о плитку, когда он, оттолкнувшись, подъехал к мальчику и не постеснялся впечататься своим боком в его. – Я вообще не понимаю, как ты живешь с куском челки на носу, это же щекотно, и ты постоянно видишь ее… – Ацуши зачесал челку назад, но его волосы были слишком сухими и всё еще недостаточно (по его же мнению – слишком) длинными, чтобы нормально лечь. Он глухо зарычал и подпер голову рукой, удерживая пряди в кулаке. – Черт, это невыносимо! – Так подстригись, делов-то, – пожал плечами Осаму и свел глаза к переносице, уставившись на свои волосы, пробубнил тихо: «нормально живу». – Ты всегда тянешь с этим, а потом бесишься, хотя парикмахерская через дорогу, и стригут там за смешные деньги. Накаджима замер от пробежавшего от загривка к копчику холодка. С момента принудительного «выпуска» из приюта он был в подобном заведении всего раз и убедился, что всё еще ненавидит стричься. Дело было отнюдь не в качестве услуг – для экспресс-стрижки вполне неплохо, но вот щелчки ножниц… Мальчика передернуло. В приюте о состоянии волос детей заботились воспитатели, но Ацуши во всех отношениях был особым случаем. Другие дети кромсали его и без того сухие пористые волосы как попало и не беспокоились о том, что до крови задевают лезвиями скальп. Оттого так сложно было вынести ту единственную стрижку – до дрожи страшно, когда рядом оказывается кто-то с ножницами, еще и так близко к голове. Накаджима пытался стричься сам следующие пару раз, и иначе как катастрофой результат назвать не получалось. Приходилось обращаться за помощью к девушкам из агентства и терпеть очередную экзекуцию. Мальчик был готов доверить им жизнь, но не стрижку, пусть движения и были осторожными. Оттого и тянул с парикмахерскими процедурами до тех пор, пока дискомфорт не станет невыносимым. Осознав, что очень уж надолго погрузился в мысли, Ацуши вскинул голову и уставился на мужчину, нервно покусывая губу. Они с Дазаем встречались довольно долго, хотя в понимании Накаджимы, никогда не состоявшего в отношениях, больше минуты – уже весьма прилично. И, тем не менее, за эти несколько месяцев он не поднимал тему своей боязни ножниц. Кое-как подстригался сам и, увидев результат, тут же бежал к соседкам, чтобы исправить ситуацию. – Я… терпеть не могу стричься, – сокрушенно признался он. – Почему? – Осаму протянул руку к лицу мальчика, смахивая волосы с прищуренного глаза. Ацуши тут же вжался виском в огрубевшую ладонь, зажмурившись и приоткрыв губы. Прикосновения любимого человека были лучше успокоительного, делали и без того тактильного и голодного до ласки Накаджиму открытым и слабым. – Боюсь, – ответил мальчик, надеясь, что короткого ответа будет достаточно. Мужчина же смотрел нежно, но пристально, выпытывающе, и только распахнувший глаза Ацуши отвел взгляд, сосредоточившись на пальцах, почесывающих за ухом, заставляющих млеть. Несколько разморенный незатейливой лаской, он смог поделиться своим страхом и не погрузиться в воспоминания настолько, чтобы они причинили боль. – Вот как… я тоже ненавижу парикмахерские, но по другим причинам, – понимающе ответил Дазай. – Прикосновения к голове для меня слишком интимные, а когда стригут затылок, приходится сдерживать боевые рефлексы. Поэтому я стригусь сам и неплохо справляюсь, как видишь. – Серьезно? Я думал, тебя как-то профессионально стригут, раз тебе достаточно расчесаться, чтобы волосы были чуть меньше похожи на гнездо, – прыснул Накаджима, вспоминая неповторимый вид, открывающийся ему по утрам и в обострения Осаму. – И всё же всем нравится, как выглядит мое гнездо, – мужчина шутливо ущипнул мягкую щеку – как тут удержаться и не приструнить любимого паршивца? – Я к тому, что достаточно приноровился, чтобы прилично подстричь тебя. Мальчик снова поежился и поднял на Дазая затравленный взгляд. Доверие к нему было крепким и непоколебимым настолько, чтобы спать на одном футоне, обнажаться и позволять касаться там, где никому не было бы позволено. В конце концов, к его посттравматическому расстройству стали относиться гораздо бережнее. Он не боялся ножа и пистолета в руках Осаму, но ножницы… И все же… – Мы… можем попытаться. Но не обещаю, что не запаникую. – Всё хорошо, малыш, я сразу же тебя утешу, – мужчина оглядел офис и, поскольку их рискнули оставить здесь одних на целых десять минут, не отказал себе в удовольствии приникнуть губами к уголку рта Ацуши.

***

Накаджима думал, что за два месяца сожительства запомнил, что где лежит, но, похоже, парикмахерские принадлежности находились в зоне, обозначенной как личное пространство Дазая. Чем-то более-менее профессиональным можно было назвать лишь две пары ножниц – обычные и филировочные; волосы убирались посудомоечной губкой, вместо пеньюара – кусок промышленной пленки, а пульверизатором служила емкость с распылителем из-под жидкости для мытья окон. – Не смотри так, будто я тебе дохлую крысу предлагаю, – обиженно наморщился Осаму, раскладывая на кухонном столе свой скромный инвентарь. – Я это всё, конечно, не стерилизую, но, по крайней мере, промываю. – Да не то чтобы я в этом сомневался… – пролепетал мальчик, стушевавшись. Выглядело это всё, откровенно говоря, не очень, но понимание, что его близкий человек ответственно подходит к чистоте хотя бы в данном вопросе, грело душу. Ацуши позволил обернуть свои голые плечи пленкой и покорно склонил голову, чтобы мужчина завязал края сзади. Пара шагов вокруг табуретки, и указательный палец подцепил подбородок, а большой прошелся по чувствительным губам. Привычный жест, достаточно интимный, чтобы немного унять волнение. – Страшно? – Нет, пока нет. Дазай привлек внимание Накаджимы движением руки и занес ладонь над лежащими на столе ножницами. С общими чертами травмы после приюта было проще иметь дело – требовалось всего-то избегать данной темы, отвлекать во время флешбеков и позволять самую капельку пожалеть себя, соглашаться: «да, малыш, тебя обидели». В дозированных количествах жалость к себе оказалась не такой уж деструктивной чертой, и Осаму научился вовремя – а, главное, мягко – выводить мальчика из подобного состояния. Однако сейчас травмирующей ситуации нельзя было избежать. Все познания о человеческой психологии мужчина черпал не из научных трудов, а из собственного опыта и анализа поведения других людей. Вводить в курс дела, позволять наблюдать, медленно двигаться и делать перерывы сейчас казалось лучшей стратегией. – Я беру ножницы, – прокомментировал Дазай спокойно и доверительно. Взял инструмент и повертел в руках, позволяя мальчику смерить лезвия напряженным взглядом на сравнительно комфортном расстоянии. – Края скругленные, я не смогу тебе навредить… – он прикусил язык, понимая, что грозящееся сорваться «даже если захочу» внесет лишнюю панику. – Можешь… поднести их ближе, – Ацуши нервно сглотнул, глядя на приближающуюся руку. Для травмированного человека скрежет лезвия о лезвие звучал слишком громко, слишком опасно, но он позволил пару раз щелкнуть перед лицом ножницами, уверяя себя – это всего лишь Осаму, который ни за что не сделает больно. – Я начну с боковых прядей и челки, чтобы ты мог контролировать процесс. Но сначала нужно намочить волосы, так что закрой глаза. Накаджима зажмурился и смешно фыркнул, слишком уж по-кошачьи, когда мужчина обрызгал его из пульверизатора. Мотнул головой, рефлекторно пытаясь стряхнуть прилипшие к лицу пряди, и снова установил зрительный контакт. – Как мне вас подстричь? Себе я обычно убираю длину, но, думаю, моего неоконченного парикмахерского образования хватит, чтобы сделать вам ровную челку, – мужчина отставил пульверизатор и стал постукивать пальцем по подбородку, заткнув ножницы за ухо – изображал из себя сосредоточенного стилиста. Это дурачество… приободряло. – Просто сделай как было, – мальчик коротко усмехнулся. – Не меняй… эм… как это называется?.. Форму не меняй, вот. – Уверен? Разве тебе не хотелось бы избавиться от привычного образа, чтобы разорвать связь с болезненным прошлым? Дазай так и сделал: избавился от черного костюма и бинтов на лице, укоротил закрывавшую правый глаз челку. В чем-то, конечно, остался верен прежнему себе – в любви к плащам, например. – Да, это больно, и порой хочется забыть всё, – Ацуши надломленно улыбнулся и зажал между пальцев длинную прядь, поглаживая влажные волосы с какой-то… нежностью. – Но я не хочу забывать совсем. Это ведь… часть моей жизни, без которой у меня не было бы того, что есть сейчас. Продолжение звучит его голосом у Осаму в голове: «Я не встретил бы тебя». Это сильное решение – не бежать от прошлого, пытаясь забыть и лишь больше в него погружаясь, а стараться принять, что оно было. Это вызывает уважение, и мужчина не смеет отказывать Накаджиме, а тому и не нужно слышать, что им гордятся, он и так это знает. Прядь выскользнула из руки мальчика, когда Дазай приблизился и подцепил ее пальцами. Отмерив нужную длину, он натянул волосы так, чтобы было видно, что он делает. Не слишком удобно, когда можно просто отрезать по линии подбородка, но сейчас это неудобство было необходимо. – Сейчас я её укорочу, – предупредил он и поднес ножницы. Ацуши косился на лезвия и щурился, пытаясь побороть желание зажмуриться и дернуться. Он так сосредоточился на своем внутреннем противоречии, что не заметил, как ножницы щелкнули, и состриженные волосы соскользнули по пленке на его колени. И изумленно уставился на Осаму, хлопая светлыми ресницами. – Не так страшно, правда? Накаджима медленно кивнул. Ни Наоми, ни Харуно не знали о его страхе, потому даже не задумывались о том, чтобы объяснить, что и для чего нужно, вложить в его руки крупицу контроля. И пусть мужчина в данный момент, возможно, чересчур его опекал, не зная, как вести себя правильно, общаясь как с маленьким ребенком, это было весьма кстати. В руке мелькнула другая пара ножниц, и пальцы Дазая двинулись чуть выше по волосам. Мальчик раньше не обращал внимание на то, как его стригут, просто жмурился и ждал, когда мучения прекратятся. Ответ последовал прежде, чем он успел задать вопрос: – Нужно профилировать срез, чтобы он выглядел естественно. Мне нужно будет щелкнуть ножницами несколько раз. Ацуши снова напрягся и мелко вдохнул. В этот раз он уловил движения и вложенную в них заботу: как можно дальше от лица, в поле его зрения, похвала и теплые пальцы на щеке, стоило Осаму пригладить прядь и оценить свою работу. Процесс тянулся до абсурда медленно с этими перерывами после каждой боковой пряди, но мужчину, кажется, не утруждала необходимость быть мягким и осторожным. Впрочем, так было всегда, когда дело касалось его любимого мальчика. – Ты хорошо справляешься, Ацуши, – очередная похвала разлилась в груди приятным теплом у обоих. – Сейчас я подровняю тебе челку, но мне сложно будет сделать это, не коснувшись твоего лба ребром, – Дазай провел тупой стороной по своей ладони, демонстрируя, что край не острый. Именно прикосновения к коже пугали Накаджиму больше всего, и он снова занервничал, думая, как сделать данный этап не таким сложным. Он неловко развел ноги и поднял взгляд. Затравленный, почти умоляющий. – М-можно я… буду держаться за тебя? – Можно, – Осаму умостился между ног почти вплотную, позволил стиснуть маленькими дрожащими ладошками талию. – Лучше закрыть глаза, чтобы в них не посыпались волосы. Прохладная сталь предупреждающе прижалась ко лбу, и мальчик повиновался, вцепившись крепче. Это просто Осаму. Осаму, который заботится о нем, нежит его, столько всего позволяет, такой неловкий, но бережный. Тигриный нюх обострился, и в нос ударил запах чужого тела. Спокойный, с маскулинными нотками, немного тяжелый и дымный от выкуренных сигарет. Порой он приносил умиротворение, то самое ощущение «дома», порой от него вело до подгибающихся коленей. Ацуши сейчас дышал одним этим запахом, позволял себя укрощать, постепенно отпуская часть напряжения. Лишь поморщился и замотал головой, когда лицо стали протирать сухой губкой со словами «чтобы волосы не кололись». – Ну, спереди и по бокам мы тебя облагородили, – облегченно вздохнул мужчина, унимая собственное волнение и лишь сейчас позволяя себе показать, что вообще переживал. Сейчас такая осторожность и правда отнимала больше сил, чем обычно, он первый раз ступал на этот тонкий лед. – Однако когда я буду стричь тебя сзади, ты не сможешь меня видеть и обнимать. Справишься? Накаджима замешкался. Со временем ему стало проще переносить чье-то присутствие за спиной, особенно присутствие Дазая, в котором он всегда видел опору. Но ассоциация звука ножниц за спиной с опасностью была крепка, и он прошептал виновато: – Хвост… – Повтори, я не расслышал. «Всё ты расслышал», – подумалось мальчику, но мысль свою он всё же повторил. – Я… обниму тебя хвостом. Осаму не сдержал смех – искренний, теплый, звенящий. И встал за спиной, поглаживая напряженные плечи, сопротивление в которых тут же ослабело. – И это говорит мне человек, который обижался, когда я начал звать его котенком. – Если ты будешь вычесывать своего котенка недостаточно осторожно, он поцарапает или укусит тебя, – сострил Ацуши в ответ, потеревшись влажным затылком о живот мужчины. Осознавший силу юмора, он уже не стеснялся отвечать колкостью на колкость, искренне веселясь прежде раздражающему дурачеству возлюбленного. – Выпускай уже хвост, ко-те-нок. Накаджима завел руку за спину и приспустил белье. Ноги Дазая тут же крепко обвил пушистый полосатый хвост. Осаму склонился к светлой макушке и прижался губами, обжег кожу дыханием. – Помурчишь у меня на груди перед сном? – Может быть… – хвост крепче стиснул бедра, потому что мужчина слишком хорошо знал, как прикоснуться, чтобы вся кожа подернулась мурашками. Дыхание перестало ерошить волосы, но мальчика это не встревожило – он всё еще чувствовал опору, и волны напряжения переставали накрывать его каждый раз, когда сверху раздавалась похвала, и Дазай прерывался, чтобы приласкать его. Скрежет лезвий оставался угрожающим, – конечно, от страха не избавишься за один раз – однако Ацуши было кому защитить. Тянущийся к заботе, к любимому запаху, поигрывающий хвостом, он был так сосредоточен на том, чтобы отвлечься, что для него стало легкой неожиданностью прозвучавшее: – Почти всё, осталась только шея. Ты можешь почувствовать это кожей, но я тебя не пораню, помнишь? Накаджима склонил голову, выставив торчащую линию хрупкого хребта. Задняя сторона шеи – место особенно уязвимое и чувствительное, и ток бежал по позвоночнику от каждого прохладного прикосновения тупой стороной лезвия. Казалось, даже поясница заболела от неясной внутренней дрожи. Но вот Осаму отбросил ножницы на стол, и мальчик почти растекся, распушив хвост, от почесываний под линией роста волос, еле различив «мы закончили». Мужчина снял с плеч противно липнущую пленку и протер ладонью влажную от пота кожу. – Все хорошо? – Пожалуй, это была самая спокойная стрижка в моей жизни. Может, в следующий раз будет еще легче, – Ацуши снова боднул Дазая затылком, светло улыбнувшись, и убрал хвост. – Желаете оценить работу? – к Осаму вернулся шутливый тон, и как можно было не подыграть? Накаджима прошел в ванную и встал перед единственным зеркалом в помещении. Плечи тут же накрыли теплые грубые ладони. Мальчик выглядел так же, как и всегда – странно подстриженный, но не из-за грубого обращения, теперь в этом была задумка, индивидуальность. Он запрокинул голову, ткнувшись щекой в подбородок мужчины и косясь на его отражение в зеркале. – Мне очень нравится, вы прямо профессионал. Сколько с меня? – Поцелуй и помурлыкать для меня в постели, – и Дазай ожидаемо расплылся в улыбке. Ацуши повернулся, обвил руками сильную шею, слился с Осаму в нежном поцелуе. Медленно, чувственно, одними губами, щекоча кожу ресницами. – Сдачи не нужно. И сделал это снова.