E type jaguar

Сегодня песок горячий. Чан неосознанно вспоминает, как однажды прочитал в больничном коридоре, пока ждал начала приёма, что ходьба по горячему песку полезна при стрессе. Это заставляет его задуматься, неужели уровень напряжения в его организме достиг пика, и даже его разум намекает ему на это. Но Чан отбрасывает эти мысли. Сегодня он точно найдёт океан. Он чувствовал, что он ближе. Он стоял сегодня молча, не смеялся. Но Чан слышал, как тот ведет ногой по песку, может рисует что-то, а может тоже копает. Хотя это глупо, Чан знает, потому что ему не нужно копать, он же не ищет волны. Он и есть волны, шепчет ему подсознание, но Чан отмахивает мысль. Потому что он знает. Но он хочет найти другой океан. Чан лучше всех разбирается в морях, и он знает, что это море беспокойное, что оно его проглотит и не подавится. Оно не посмотрит на то, что Чан был лучшим плавцом в своей младшей школе, не обратит внимания на пыльную шкатулку с грамотами и медалями за его навыки вольного стиля и даже не бросит взгляд на годы тренировок, которыми так гордился Чан, постепенно увеличивая количество минут, проведенных без воздуха под водой. Утопит и выпьет его слёзы страха, распутывая непослушные волосы. Поэтому Чан ищет другой океан. Он надеется, что шум морской пены, что он слышит пока копает, это второй океан, а не эхо его океана. Надеется, что у него есть шанс избежать судьбы.

***

Он просыпается от громкого скрипа стульев. Пара закончилась, и, посмотрев в ноутбук, Чан понимает, что он не сделал ни одной записи, хотя точно помнил, что уснул он не сразу. Радуясь, что никто не обратил внимания на его сон час, Чан, попрощавшись с преподавателем, побежал к беседке у библиотеки, где они обычно собирались с друзьями. Чанбин уже был там, что-то строча в телефоне. Солнцезащитные очки висели у него на носу, отражая открытую переписку. Чан подбежал к нему со спины, закидывая руку на оголенное солнцу плечо, и подметил, что друг сегодня был одет особенно по погоде. Черная майка, и шорты по колено - стильно и не потливо. Взглянув на него Чан тут же пожалел, что сегодня не заморочался посмотреть прогноз погоды. Его потертые спортивки, которые он носит уже неделю в комбинации с толстовкой, которую ему пришлось натянуть на себя, чтобы скрыть жирное пятно прямо на принте его любимой белой футболки, уже успели его вымочить в поту. Мозг участливо подкидывал ему разные надписи с банок солений в продуктовом, и Чан с иронией представил себя запечатанным под плотно закрученной крышкой, выглядывающего из-за этикетки с надписью «Бан Чан в собственном соку». Внутри банки он плавает среди быстро мокнущих листов текстов, моделей старых машинок и спортивных мячей, а вода солёная. Ну конечно, размышляет Чан, он же не может мариноваться в пресной воде. Это обязательно его пот, потому что он в своём соку, хотя он знает, что это морская вода, должна быть ею. Он переводит взгляд с покрытого лаком столба, которым руководство безрезультатно пыталось предотвратить древесное гниение этой ветхой беседки, стоящей здесь по виду так дольше самого вуза на нахмуренные брови Чанбина. Он конечно что-то ему сказал, но Чан в очередной раз прослушал, погрузившись в поток быстро закручивающихся мыслей. «Прости, Бинни, что ты сказал?» Чан строит что-то, что он надеется хотя бы отдаленно напоминает раскаяние, и корит себя за постоянную несобранность. Бин и так не часто включается сам в разговор, он всегда был человек действий, а не слов. Чан знал, что он на самом деле чувствительный и очень чуткий, но сначала надо было разбить скорлупу, построенную за суровые годы старшей школы. Подростки бывают самыми жестокими людьми, и Чанбин знал это не понаслышке. Поэтому, когда поступил в университет, он устроился на работу, чтобы мочь оплачивать себе зал, где он торчал в свободное от работы, учебы и музыки время. Уверенность, подкормленная заботой Чана, появилась с тренировками, и он больше не был тем хрупким птенцом с острым подбородком и с разбитыми и криво зажившими костяшками на сжатых кулаках. Но Чан всё равно время от времени ловил этот зашуганный нарочито агрессивный взгляд, особенно когда дело заходило об эмоциях, о чувствах и его интересах. Он знал, что Чанбин будет защищать свою страсть от посторонних, но если друзья ну будут его поддерживать, он потухнет и перестанет делится, и вскоре они его потеряют. Если бы Джисон услышал его мысли сейчас, подумал Чан, он бы меня обругал за то, что я верю, что Чанбин может нас бросить, но я считаю, что он достоин лучшего и если мы не можем ему дать этого, правильным для него решением будет двигаться дальше, а не застревать с глупцами. Он знал, что это не справедливо, но его мысли всегда сводились к сомнениям в своей компетенции, в своих способностях и талантах. Ребята выбрали его своим лидером, сказав, что он достоин их вести вперед и выбирать их дальнейшие шаги, а он смел не верить в свои силы. Стыд за собственную голову остро кольнул в груди, и он почувствовал, как мысли воплем чаек начали накладывать одна на другую, следующая хуже предыдушей, когда Чанбин, свободной ладонью сжав его руку на плече, повернулся к нему и посмотрел с беспокойством в глаза. «Вообще, я сказал, что смотреть через плечо неприлично, но ты видимо опять улетел на свиданку с морским принцем», Чанбин усмехнулся, его переживания друга явно забавляли. Чан рассказал о парне из снов рябятам довольно давно, потому что загадочность его соседа по мозгу была источником его вдохновения. А о музыке они договорились делиться всем, даже самым постыдным. Так они и создали комфорт в творчестве и полное понимание друг друга. Джисон рассказал о всех своих многострадальных влюблённостях начиная с одноклассниц, заканчивая моделями из журнала, купленного в киоске у дома, и айдолами, сияющими на экранах телевизора в доме его родителей или в рекомендациях в ютубе среди многих танцевальных практик Феликса. Чанбин рассказал о буллинге, о переживаниях и страхах и о защитных механизмах. А Чан рассказал о снах. Он не был уверен, что если бы их секреты поставили на весы, они бы достигли равновесия, но он больше ничего в моменте не нашел. Это было самым важным для него. Но его друзей это не смутило, а даже наоборот, они вцепились в эту информацию с таким интересом, что Чан даже опешил. Он не ожидал, что его воображаемый друг вызовет такую рекцию. Джисона интересовало, как тот выглядит, что чувствует Чан и история его появления, Чанбина больше интересовала часть с океаном и постоянными поисками. Они настояли на том, чтобы Чан больше рефлексировал об этом, чтоб записывал свои мысли, как заметки для песен и не исключал из процесса песнепроизводства. Тогда у него упала гора с плеч, друзья его не осудили и даже поддержали, не находя в этом ничего странного - только интересное, но сейчас, после нескольких лет подколов, тем более что Чан судя по всему уже почти был ровесником парня из снов, Чан мог только вздыхать, притворяясь, что их слова его не волнуют, не заставляют сердце сжиматься перед тем как предательски ускорить стук. Он даже не успевает ответить Чанбину, возможно еще раз извиниться или сказать держать свой длинный нос подальше от его мира грёз, тем более, что тот при нём с кем-то явно активно флиртовал в личке, но его прервал топот Джисона, несущегося к ним. В его глазах явно читалось, что он не закончил с утренним разговором, и как только он приблизился достаточно близко чтоб его было слышно, из него полился очередной поток слов. «...Я думаю, что для такой мелодии мы взяли слишком быстрый бит. Именно поэтому у нас они накладываются друг на друга. Этот бит идеален для припева но в куплете он сбивает ритм мелодии. Если мы замедлим его или вообще уберем, то у нас получится ебанёшься какой контраст! И вообще я подумал, мы могли бы попросить Чонина нам вокал сворганить, чтобы поддержать это столкновение вайбов. Типа нежная скрипка кузнечика в куплете, а потом жесткий рэп баттл с жертвоприношениями. По-моему разъёб, а?» Джисон подбежал к ним поправляя помятую футболку, зацепившуюся за ремень его широченных джинсов, настолько больших ему, что они почти полностью скрывали от мира его самодельно расписанные вансы с когда-то цветными, но после многих лет непрерывного ношения и редких стирок выцветшими шнурками. Чан всегда гадал на каком шагу он навернётся, но тот магическим образом сам никогда не падал, зато сносил всё вокруг. Браслеты на руках забренчали, когда он, схватишись за перила, залез в беседку, предпочитая сложный но свой путь. «Ты думаешь Чонин согласится? Да я и не думаю, что его голос подойдёт, но в принципе идея с вокалом неплоха, я одобряю» Чанбин тут же включился в разговор. Чан, если честно, не ожидал, что они действительно куда-то продвинутся с этой песней, уж слишком мало времени они ей уделили с самого начала. Бедняжке не повезло, она зародилась у них в головах во время сессии и ребята чисто набросали идеи на листок, просто чтоб она не крутилась у них в голове во время экзаменов. В общем то и темой был стресс, его способность испортить любое хорошее событие, собираясь слоем холодного пота на затылке, не давая расслабиться, даже в отчаянных попытках отвлечься. Чану понравилась идея диссонанса ощущений, что он и озвучил ребятам, доставая блокнот для заметок и стараясь записать поток их мыслей, ничего не упустив. Примерно за такими непрекращающимися рассужданиями о музыке и проходили их будни. Чан, Чанбин и Джисон втроем учились на продюсировании, только они были на курс младше Чана и в разных группах. Поэтому и общались они в основном втроем, тем более, что снимали вместе квартиру недалеко от вуза и на выходных никуда особо не ходили, предпочитая компанию друг друга. Не считая этих оболтусов, Чан особенно близко дружил с Феликсом. Они подружились, когда Чан на втором году обучения по глупости вызвался добровольно помочь старшекурсницам из приёмной комиссии и впервые встретил там другого австралийца. Тот был растеряным и напуганным, явно не понимал, что от него требуют, и Чан из солидарности взял его под своё крыло, всё показав, рассказав. Они быстро сдружились, а так как Феликс пришёл обучаться танцам, старший просто привёл его за руку в практический зал и отдал на попечительство ребятам, с которыми он был знаком с первой университетской попойки. Те радостно схватили нового сокурсника, но Чан и Феликс так и остались друзьями особенно после знакомства с Бином и Ханом. На следующий год Феликс привёл с собой Чонина, который ходил с ним на танцы, несмотря на то, что вообще-то сам был с вокала. Тот был нервным подростком с брекетами и крашенными волосами, но Чан сразу понял, что тот был остр на язык и явно не дал бы себя в обиду. Он был конечно прав, тот выторговал себе свободный угол в зале, и, насколько Чан слышал, даже умудрился выпросить у талантливого старшекурсника помощи с хореографией. А так, они с Ликсом по натуре своей были людьми общительными и вертелись в самых разных кругах: Чан тесно общался со множеством старшекурсниц еще когда был на первом году обучения (они любовно называли его младшим братом и порхали вокруг него, как наседки), он общался наверно со всем курсом продюсирования, иногда заходил на обед к вокалистам и несмотря запреты любил приходить к танцорам в раздевалку, потому что в зал его не пускали, заходил на чай к преподавателям и просто мог случайно завести разговор с незнакомцами в очередях в столовой. Иногда он ловил себя на том, что когда он приходит в новое место, он тщательно осматривает всех присутствующих. Он убеждал себя, что ищет своих друзей, но на подкорке мозга понимал, что слишком отчаянны эти попытки найти, и что не все так просто. Он знал, что ищет его. Что в разговоре с кем-то новым он размышляет, что бы ему ответил он, что тот думает об этом, о том, обо всём. Он мог бы спросить его, но тогда бы ему пришлось обернуться и утонуть в его глазах, оглохнуть от звона его смеха и задохнуться в его мягких волнах локонах. На такие риски Бан Чан не был готов идти. Не сейчас.