Ты всегда будешь моей королевой

То, что он сделал, было… ужасно. Неправильно. Отвратительно. Он не должен был слушаться Тириона. Но он не мог мыслить здраво — только что закончилась война, и эта война разительно отличалась от осады Одичалых, от битвы с Рамси и от Самой Долгой Ночи. Джон думал, что он видел войну, но он ее не видел — до того дня, как от драконьего пламени рушились дома, осыпаясь вниз каменной крошкой, до того, как падали под ударами мечей и враги, и союзники, до того, как простые люди в ужасе бежали, стараясь скрыться, но некуда было деваться от неизбежной гибели, крылатой тенью накрывающей столицу. Один дракон способен уничтожить город. Почему-то это звучало нереалистично, сказочно, несмотря на то, что Джон видел драконов и даже летал на них. Один дракон был способен сжечь толпу вихтов, но… это другое. Все было реальностью. Все это было настоящим. Огонь и кровь, грохот, крики, звон стали… Звон колоколов, зудящий в ушах. Джону очень часто это снилось. А она — не снилась. Она, Дейенерис Таргариен, которую он считал истинной королевой — искренне. Он не знал ее сначала, но то, с какой просьбой он к ней явился, было неосмотрительно, и теперь Джон это понимал, а тогда — на что он мог рассчитывать, появившись перед ней и заявив, что с Севера идет смерть, но не имея ни единого доказательства, кроме своей честности, в которой из всех присутствующих в тронном зале мог убедиться только Тирион? И все же уже тогда Дейенерис разрешила ему добывать драконье стекло. А потом — спасла ему жизнь, за что заплатила ценой жизни своего дракона. Она спасла жизни всем им. Без ее армии и ее драконов Север бы не выстоял, и Серсея, видевшая вихта и знающая про опасность, не сделала ничего, а Дени… Она сама вылетела в битву на драконе. Она потеряла своего близкого друга и половину своего народа. Чем они ее отблагодарили? Чего они, в конце концов, от нее хотели? Джона тоже однажды предали. Джон тоже однажды потерял близкого человека — он никогда не забудет, как прижимался лбом ко лбу мертвой Игритт и как сжигал ее тело. Джон тоже отчаянно пытался вернуть дом. Что он сделал с предателями, когда воскрес благодаря Мелисандре? Со всеми — включая еще почти ребенка Олли? Он казнил их. Дейенерис казнила Вариса — и была права. Дейенерис потеряла всех, кому могла доверять. У Дейенерис остался только ее дракон — один вместо троих. Какое ей было дело до колокольного звона? Джон ничего не говорил ей. Джон вообще не говорил с ней — избегал разговоров с тех пор, как узнал об их родстве. Он хотел переварить это, уложить в голове, попытаться принять — и отталкивал Дени, обижая ее, естественно. Ничего он не знает, Джон Сноу. Игритт была права — он до сих пор ничего не знал. Теперь, когда Джон Сноу вновь стал братом Ночного Дозора, не лордом-командующим, а простым стюардом на Стене — у него появилось много времени, чтобы думать. Он думал, вспоминал, анализировал… Любила ли его Дейенерис? Любил ли он ее? Он — любил. Во всяком случае, он был восхищен ею, и не только из-за ее почти нечеловеческой красоты. Дейенерис держала себя совершенно иначе, чем все знакомые ему девушки, даже Санса, которую он считал гордой леди, особенно, когда они оба повзрослели. О нет, Дейенерис держала себя по-королевски, и при этом ей не требовалось все время напускать на лицо холодное выражение. Она была королевой, когда болтала с Миссандеей, улыбаясь, как обычная девушка — с Миссандеей, рабыней, которой полагалось стать максимум служанкой, но не советницей и не подругой. Она была королевой, когда целовала Джона, когда он был на ней, когда он входил в нее — кто тогда кем овладевал, он не знал. Она была даже в те моменты больше королевой, чем женщиной. И у нее совершенно не было причин влюбляться в Джона, который ничем себя не проявил у нее на глазах. Его требования помочь с мертвецами, его решение сразиться с Королем Ночи, ставшее роковым для Визериона, его отказ преклонять колено — он не понимал, что Дени в нем нашла и почему впустила в каюту тогда, а после в постель. Когда Джон узнал правду о своих родителях — он понял. Ему потребовалось долгое время, но он понял: драконья кровь. Она тянула их друг к другу, и если его в том числе привлекала красота Дени и она сама, как человек, как королева — то Дени, скорее всего, хотела его, как последний дракон, в отчаянном желании продолжить род. Не способная иметь детей, она все же не могла остановить притяжение, и, возможно, Джон тоже чем-то ее привлекал — кто теперь узнает? Она не была безумной тогда. А если и была — у нее было на то множество причин. Если бы Джон поговорил с ней… Если бы он поговорил с ней перед штурмом столицы… Если бы он поговорил с ней после взятия столицы… Кто из них говорил с ней? Тирион? Он уже тогда решил предать ее, как и Варис. Серый Червь? Действительно, что мог сказать королеве привыкший к жестокости человек, потерявший по вине врага любимую девушку? Джон тогда тоже был безумен. И он заслуживал казни, а не ссылки на Стену — он стал таким же Цареубийцей, как Джейме Ланнистер. Только Джейме убил сумасшедшего старика, а Джон — ту, кого любил. Жить с этим было его наказанием — жить с тем, что своими руками вонзил нож в сердце возлюбленной, своей кровной родственницы и своей королевы.

***

Снег царапал глаза белизной. Трех месяцев на Стене, всего трех (или целых трех?) хватило, чтобы начать сходить с ума снова. Ее волосы были похожи на снег. Или на серебро — снежное лунное серебро. Цвет ее глаз невозможно было сравнить ни с чем, но ее глаза смотрели на Джона отовсюду — ему казалось, что она наблюдает. Свысока, как в их первую встречу на Драконьем Камне, или с ожиданием и будто мольбой, как в их последнюю встречу в тронном зале Красного Замка. Ну почему он тогда не говорил с ней? Потому, что она сожгла город? Потому, что Тирион науськал Джона, как послушного пса? Потому, что он осуждал ее? Но он не осуждал ее. Почему он не сказал ей ничего… внятного? Джон не верил в призраков, но Дейенерис не была призраком. О нет, такие, как она, не становятся призраками. Да и он по себе знал, что там, за чертой, ничего нет — или же есть, но он забыл об этом, вернувшись в мир живых. Он задержался в этом мире. Он умер там, на снегу в Черном Замке, после шести ударов ножом в грудь. Ножом в грудь. Какая ирония — его тоже убили ножом в грудь. Он умер там, и вернулся обратно — мертвым. Но мертвым не снятся сны, а Джону — снились. Много чего снилось — горящие дома, черная крылатая тень, факел у мертвого лица Лианны Мормонт, падающий под воду дракон, меч Длинный Коготь в руках Джораха, уверенный голос Миссандеи «мы сами ее выбрали»… А она — не снилась, как будто не хотела видеть его даже так. И на том свете он ее не встретит. Если там есть что-то, кроме пустоты — все равно не встретит. И хорошо, что не встретит. Иначе он и после смерти не обрел бы покой — а может, и не обретет. Может, там будет то самое седьмое пекло, в котором Джону вечно суждено гореть. Узнать это можно только одним способом.

***

Джон набросил веревку на ту самую виселицу, где однажды сам казнил шестерых братьев Дозора. Оглянулся по сторонам, надеясь, что его никто не увидит — но кому нужно среди ночи выходить сюда? Искать его тоже никто не стал бы — даже Тормунд. Может, братья поняли, что он хочет сделать. Может, они ждали, что он это сделает. Может, они думали, что он сделает это раньше. Именно такая смерть, а не другая — хотя рыцарям и лордам предпочтительнее умирать от меча. Он не рыцарь и не лорд, а сделать шаг вперед со стены — слишком просто. Не заслужил. Джон натянул веревку. Встал на подмостки. Набросил петлю на шею. Снег в лунном свете блестел ее волосами. Ветер донес что-то похожее на крики дракона — тихое, несуществующее. Джон подумал — может, хотя бы теперь он увидит ее? Хотя бы тень? Всего лишь тень, о большем он не просил бы, тень на снегу, тень девичьей фигуры с косами… Или блеск чего-то, что напомнило бы цвет ее глаз. Или ветер, который донес бы что-то похожее на ее голос, а не драконий крик. — Дейенерис, — зачем-то прошептал Джон. Естественно, в ответ он услышал только тишину, но ему показалось, что она слышит — просто молчит. Незримо присутствует рядом, не как призрак, но как часть его крови — в нем все это время текла часть ее крови, и отчасти потому Джон не выбрал меч. Чтобы снова не проливать эту кровь. — Дейенерис, я… Даже теперь он не знал, что ей сказать. Даже несуществующей — не знал. Или знал. То же самое. То, что сказал ей в последний раз, и то, что до сих пор было правдой, несмотря на сожжение Королевской Гавани и удар ножом в грудь. — Ты всегда будешь моей королевой, — шепнул Джон ветру и шагнул вперед. Петля сжалась на шее. Его тень на снегу несколько раз дернулась — и тело повисло тряпичной куклой.