Больше, чем Предназначение

Темно. Холодно. Больно. Может ли быть больно мёртвому? Чёрная пустота в голове, мысли появляются и гаснут редкими вспышками. Это и есть то самое «Нигде», что находится за туманом и мглой? Или это Остров Яблонь? Нет, не он. Пахнет розами, можжевельником, миртом, анисом, базиликом и мятой. Не яблоками. Тусклый свет от огарка свечи мигает и плачет воском, трепещет от порывов жестокого сквозняка. Где он? В глазах плывёт, двоиться, действительность ускользает от усталого рассудка. Что случилось? Он не помнит. Напрягается, но это только вызывает новую волну боли. «Нужно встать, нужно идти» — твердит он себе. «Куда?» — вопрошает кто-то в его голове. «Не знаю, просто чувствую, что нужно». Запах яркий, во рту горький привкус, вероятно, полыни. Он пытается почувствовать тело. Ничего не выходит. Свеча догорела. Погасла. Струйка лёгкого дыма отделилась от фитиля и растворилась. Скрип. Шаги. Свет. Прикосновение. Боль в голове. Запах розы. Знакомый запах. Он вспомнил. Единственный запах, который забивал трущобный смрад в их маленьком углу. От неё всегда пахло розой. Когда он прижимался к ней маленький, со слезами, с невольными громкими всхлипами. Утыкался в мягкие волосы, запах розы успокаивал его. Прикосновение нежных рук. Ласковых, любящих. Думал, что любящих. А на смену этого пришла лишь боль, унижения, жестокость и грязь. Резкий запах пота, дешёвого пойла и крови. Ещё свеча. Светлее. Огонёк извивался саламандрой, словно танцевал под беззвучную музыку. Когда-нибудь погаснешь и ты. Но пока веселись, танцуй, гори. В конце концов, либо ты сгоришь до основания, либо преждевременно тебя задует порыв предательского ветра. Шея затекла. Дёрнулся. Почувствовал боль. По телу прошлась судорога. Сомкнул веки. Вновь открыл. Кто-то коснулся его головы, повернул. Вспомнил. Попытался контролировать зрачки. Расширил, сузил — не выходило. Двинул рукой — получилось. Тело слушалось. Где он? Силуэт на стене. Тень. Кто-то сидит рядом. Так близко и так далеко. Сможет ли дотянутся? Смог. Коснулся плеча, гладкая ткань длинного рукава. Выше мягкие волосы. Провёл ещё выше, дошёл до щеки. Кожа молодая, тёплая и влажная. — Ты не изменилась, — он не узнал свой голос. Молчание. Кажется, она старалась не дышать. Пальцы его совсем намокли. — Всегда хотел спросить, какого это, бросить своего ребёнка на произвол судьбы. В горле пересохло, начало саднить, он закашлял, пришлось убрать руку, закрыть лицо. Она приподняла его голову. Губ коснулся холодный фарфор чашки, во рту разлилась приятная сладость. Хотелось ещё. — Почему ты молчишь? Он развернулся, поднял взгляд. Завитки длинных чёрных волос падали ниже груди. Она отвернулась. Красивый профиль. Абсолютно такой же, как тогда. Лицо без изъянов, как и у любой другой чародейки. Только небольшая родинка около носа. Зачем оставила? Почему не свела? — Когда-то я и правда думал, что ты умерла, — он сказал это легко и просто, у него не осталось сил на какие-либо эмоции, ему уже было всё равно. — А ты просто бросила меня. Знаешь сколько мальчиков выживают при мутациях? Знаешь, что даже если выжил, можно тронуться умом? А знаешь, какая боль разрывает тело, когда лежишь на холодном стальном столе полных семь дней? Ты кричишь и кричишь, но этот крик лишь в твоей собственной голове. Это напоминает ад. Иногда, ты теряешь сознание, но боль не уходит. Когда доходишь до крайней точки, то в полной мере ощущаешь какого это, когда лопается мозг. Знаешь, что у меня чуть не вытекли глаза? Поэтому они не жёлтые, какими должны быть. Моя мутация не прошла гладко. Они до сих пор ужасно болят, будто каждую минуту, кто-то пронзает их раскалёнными иглами. Она увела взгляд. Решила не слушать? — Знаешь, как это, когда тебя считают выродком? Когда нет права на нормальную жизнь? Когда ты и не знаешь, что такое нормальная жизнь, потому что — мутант. Просто наблюдаешь за другими людьми. За семьями, за детьми. И понимаешь, насколько же ты другой. Понимаешь, кто ты на самом деле. Стрегобор был прав. Я создан для убийства. Только это и умею. Больше ничего. Абсолютно ничего. Да, такого моё паршивое Предназначение.       Испытываю ли я удовольствие от этого? Нет не испытываю. Но и не чувствую угрызений совести, страх, колебания. Когда я убил первого человека я не размышлял, не боролся с тошнотой, у меня не тряслись руки, я не чувствовал ничего, это был просто очередной монстр в моей копилке. В ответ лишь молчание. — Быть искусственно созданным оружием с чувствами и эмоциями — пусть и отчасти приглушёнными — скверно. Было бы действительно лучше, доведи этот метод, твои собратья чародеи, до совершенства. Тогда ведьмакам не пришлось бы забивать голову крамольными мыслями, искать настоящую цель своей жизни. Пытаться понять — почему? Как же было бы просто...       Хотя, на самом деле, каждый из нас понимает, что судьба у нас всех одинаковая — быть убитым каким-нибудь монстром и лежать в канаве, пока тебя не сожрут трупоеды. Прелесть, не считаешь? Впрочем, ладно. Не буду тебя утомлять. Каждый делает выбор, остаются только последствия. Она взяла его руку, сжала. Он подумал вырвать, но не стал. — Я ведь и имени твоего не знаю. — Кушель. — Понятно. Настоящее или чародейское? — Настоящее. — Кем был Кенни? — Моим братом. — Вот как. Дядя из него вышел паршивый. Сколько бы он не пытался найти её взгляд она всё время уводила глаза. — Скажи мне, почему ты бросила меня? — Так... было нужно. — То есть даже через почти семьдесят лет я не достоин узнать причины? — Такова воля Предназначения. Его губы искривила паршивая усмешка. — Устал я от Предназначения и пророчеств. Можешь пудрить мозги этой чушью кметам, но не мне. А вообще удобно. Да, очень удобно. — Прости. Кушель сжала его руку. Леви осёкся, замолчал. — Как ты здесь оказалась? — Предназначение. — Ну да, конечно, — Леви не смог сдержать очередной усмешки. — Скажи правду, зачем ты пришла? — Я была тебе нужна. — То есть до этого ты была мне не нужна? Опять тишина. — Я ведь... Я ведь искал тебя. Много лет искал. Тогда, давно, будто в прошлой жизни. Хотел просто поговорить, узнать, понять тебя. Но ты не позволяла себя найти. Думаешь я этого не понял? Сжала подрагивающие губы. — Я хочу посмотреть тебе в глаза. — Нет. — Не хочешь видеть моего змеиного взгляда? Не ответила. — Я думал, что буду тебя ненавидеть, если встречу. Думал, что почувствую злость и обиду. Но я ничего не чувствую. Наверное, это самое паршивое, что может быть. Когда я думал, что ты умерла было легче. А что ты чувствуешь? Разве не парадоксально, что мать выглядит младше собственного сына? Сколько тебе лет? Долго он ждал, но она по-прежнему молчала. — Ясно. Даже после такого трогательного воссоединения семьи ты не желаешь отвечать на мои вопросы. Он слышал, как прерывисто стало её дыхание. — Только вот не понимаю, чародейки же бесплодны, как тебе удалось? — Не все. — Повезло? — Нет. Чародейки не от природы бесплодны, принудительную стерилизацию ввела Тиссая де Врие. — Помниться, она ещё любила говорить, что нет зрелища более жалкого, чем плачущая чародейка. — Зачем ты так? — на её щеках блестели дорожки от слёз. Леви отвёл взгляд, сжал губы, нахмурился. — Не знаю. Просто внутри больно. А когда больно, то хочется, чтобы и другим было так же, особенно тем, кто виновен в твоих страданиях. — Прости. Леви ещё некоторое время смотрел на трепещущую тень от свечи, отвернулся к стене и закрыл глаза. — Не стоит, мне уже просто всё равно. Я устал. Очень устал.