И прервется тишина

      Мутный поток бьется о выпирающие со дна коряги поваленных деревьев. Уродливые, кривые, как паукообразные пальцы, торчащие прямо из воды. Мрачный результат урагана, очередной трагедии. Их было так много в последнее время, что все это уже можно было назвать обычным делом.       Засуха, повлекшая за собой голод, пыльные потоки ветра, что сносили крыши ветхих домишек близлежащей деревушки… и война. Война, оставившая самый большой отпечаток на их судьбах.       Смахнув со лба тонкую полоску пота, Гермиона перекинула тяжелые волосы за спину, мысленно проклиная палящее солнце. Если бы только можно было заниматься стиркой в другое время. Честно говоря, она не представляла, как с этим справлялась Батильда — с артритом, что раздирал ее уже не первый десяток лет.              Умершие не принадлежали их общине, большая часть была из соседних деревень, и она их даже никогда не видела. Но именно из-за них Молли требовалось чаще шить, а у Гермионы в руках раз за разом оказывался грубый материал, стиравший в кровь кожу на ладонях.              Так всегда бывает, чужая трагедия касается тебя невидимой нитью, проводя между вами линию. Этого не понимают лишь глупцы.              Она опустила расслабленные, чуть дрожавшие пальцы в течение горной реки. То было буйным, необузданным, и иногда ей казалось, что в ее венах текло нечто подобное. Ей казалось, что она сама и есть органичное продолжение этой реки.              — Гермиона, не смей отлынивать. Будешь рассиживаться — не управишься в срок, — донесся раздраженный голос.              От безысходности она закатила глаза. И почему только нельзя было родиться за пределами этих гор. Неважно где именно. Она просто знала, что там было лучше. Лучше, чем эти непрекращающиеся стирки, горящие от боли ладони и похороненные где-то под ребрами амбиции, здесь.              Она встала и, подобрав полы юбки, перепрыгнула с камня на камень. И еще. Снова. На четвертом прыжке свод стопы обожгло, и Гермиона тихо выругалась себе под нос, машинально поставив обожженную ступню на другую.              Подняла голову, сталкиваясь с тусклым взглядом из-под тяжелых век. Андромеда.              Имя отдалось дребезжащим церковным колоколом в голове.              Безжизненно бледные губы, выпирающие на запястьях вены и сеточка морщин у некогда красивых глаз. В цветущей зелени деревьев Андромеда дисгармонировала. Как грубо вшитый лоскут льняной ткани на атласном крое.              Гермиона сглотнула и поспешила обойти ее, не оборачиваясь. Было нечто неловкое в том, чтобы стать свидетелем чужого горя — всегда кажется, что ты способен оскорбить страдающего даже неуместным приветствием или слишком быстрым жестом. Особенно, когда ты не должен быть в курсе. Потому что это тайна. Тайна, знать которую ты не имеешь права, но знаешь, и это липкое ощущение подглядывания прослеживается каждый раз, когда взгляды ненароком пересекаются. Абсолютно случайно и непредсказуемо, как в один момент чиркнувшая спичка.              Среди женщин вообще сложно хранить секреты, поэтому новость о том, что Андромеда влюбилась в пекаря стало темой для пересудов приблизительно на месяц. Они, не стесняясь обгладывали эту новинку, словно собаки, которым подбросили свежее мясо, до болезненной белизны кожи выпивая кровь и до костей раздирая чужую нежную натуру. И только тогда, когда его тело доставили к порогу дома — все замолкли. Выдавая себя лишь неловкими взглядами и чрезмерной заботой.              Да, в женском обществе сложно хранить секреты.              Но у нее был свой.              ***              Их знакомство с Пэнси можно назвать случайностью.              Тогда, стоя у костра, в день летнего солнцестояния Пэнси сказала, что она дочь местного кузнеца. Но ее черты лица тонкие, а горделивый изгиб шеи хорошо смотрелся бы в залах дворца. Гермиона легко могла представить ее в качестве придворной у какой-то жутко знатной дамы. Она видела таких. Аристократичных. Надменных. Украшенных золотом. Проезжающих в каретах к жизни, которой у нее никогда не будет.       — Вся прелесть этой ночи в том, что я могу оказаться кем угодно, — когда Пэнси так склоняет голову, то выглядит совсем как любопытный зверек. — Даже феей или лесным духом… или ведьмой. И ты бы никогда не узнала, что я солгала.       Изящный разворот плеч и едва уловимая хитринка в глазах.       О, да.       Она вполне бы могла быть всем вышеперечисленным.              Вторую встречу стоило окрестить чудесным совпадением.              — Тебе идет зеленый.       И собственное посредственное платье вдруг кажется красивым.       Несмотря на то, что вблизи никого нет, Гермиона на мгновение забывает как дышать, когда Пэнси дотрагивается до запястья, и дергано мотает головой.       Это слишком.              На третью Гермиона решает, что это рок. Что-то заставившее ее вцепиться в реальность до побелевших костяшек. Среди череды похожих один на другой, унылых, как каша из чечевицы будней, Пэнси — это ослепляющие огоньки света. Танцующие игривые огоньки, что завлекают тебя прямиком в зыбкую трясину.              И ты плененно идешь за ними, наугад ступая на незнакомую землю, не в силах оторвать взгляд от этих мерцаний, пока… Пока не чувствуешь, что начинаешь тонуть. Прямо здесь, сидя на небольшой поляне посреди леса.              — Таких, как мы, называют уродами, — ровным голосом говорит Пэнси, пока изумрудный взгляд лениво очерчивает обнаженные ключицы.              Мозг Гермионы толчками доносит смысл слов.              Мы.              Это слетело с губ Пэнси так легко. Практически обыденно. Объединяя их.              Оно врезается, отдаваясь слабым звоном в ушах, и все еще прокручивается на повторе, когда Пэнси кладет голову ей на колени, удобнее устраиваясь на пожухлой траве.              — Людям даже не нужно, чтобы ты совершал что-то ужасное. Достаточно просто отличаться. — Гермиона слабо кивает и аккуратным движением заправляет ей за ухо темную прядь. — Любой идиот готов осудить тебя, если только ты выбиваешься из его картины мира.              Гермиона дотрагивается пальцем до скулы, ведя линию к уголку глаза, и Пэнси отзывается на прикосновение. Чуть прижимается щекой к ладони.              И что-то темное внутри, алчущее, расставляет капкан.              Взгляд цвета зелени чертит рисунок по ее лицу.              — Тебе это не кажется несправедливым?              — То, что люди идиоты? — с тихим смешком спрашивает Гермиона.              — То, что у нас нет будущего.              Этот вопрос похож на удар хлыста — горящего, бьющего прямо в цель, сдирающего кожу. Грейнджер уже порывается открыть рот, чтобы выдавить что-то ломкое, тихое, надтреснувшее, почти как она сама после этих слов, но ее нагло прерывают.       Гермиона вздрагивает от раскалывающего горячий воздух воя.              Утробного, переплетающегося в причудливую симфонию. Ранки на ставших влажными ладонях чуть жжет, когда она слишком резко сжимает их в кулаки.              — Скоро опять начнут наступление.              Было нечто страшное в будничности тона Пэнси. Словно это обычная их встреча, непримечательный разговор, типичные насмешки над вздернутыми подбородками слишком уж зазнавшихся, недавно разбогатевших торговцев. И этот дикий контраст с продолжающимся на фоне воплем посылает вихрь мурашек на уже покрывшейся испариной спине.              — Как думаешь, почему они кричат? — задумчиво произносит Пэнси.              Гермиона сглатывает, чувствуя, как напряжение холодит позвонки.              — Ты о банши?              — Да, — Пэнси, не отрываясь, смотрит ей прямо в глаза, так вовремя обхватывая застывшую ладонь Гермионы. Будто чувствует то, что чувствовать не должна. — Иногда я размышляю… Какое им дело до смертей? Я бы точно не переживала о всем этом люде, будь я на их месте.              Безотчетная паника скручивает желудок, и хочется дернуть плечом, чтобы сбросить ищущее внимание ее глаз. Гермионе не нравится то, к чему она ведет. Но, овладев дыханием, Грейнджер тихо спрашивает:              — И почему же тогда, по-твоему, они кричат?              — Мне кажется, им больно.              Это просто брошено в воздух. Звучит, как слова, не воспринимаемые тобой всерьез, или наоборот, — когда точно знаешь о чем говоришь.              — Вряд ли они способны чувствовать.              Она смотрит завороженно. Пару секунд. Десяток. Перебегает взглядом изучающе. А потом хмыкает и, повернув голову, с нежностью касается губами ее израненных пальцев. Горячий выдох обжигает ладонь, вызывая слабые электрические импульсы:              — Мне хочется верить, что могут.              Есть приблизительно сотня причин, почему им не стоило бы. Сотня «потому что», тяжелая, давящая на кромке сознания каждый раз, когда в голове Гермионы мелькала вырвавшаяся из глубины души неправильная мысль.       И все это растворялось, лишь стоило Пэнси так, по-кошачьи прищурившись, улыбнуться.       ***              Иногда ей представлялось, что она застряла в аду, и нескончаемый плеск воды отпечатался где-то в разуме, медленно сводя ее с ума.              — Сегодня больше, чем обычно.              Гермиона изумленно вскидывает голову. Хриплый голос Андромеды кажется ей практически игрой сознания. Поэтому она выжидающе смотрит пару секунд, пока бледное лицо напротив не пересекает резкая горькая усмешка.              — Ты тоже уже похоронила меня?              — Н-нет… Разумеется, нет, — она выдавливает улыбку, но даже ей самой она видится жалкой.              — Вы все это сделали. — Андромеда больше машинально, чем осознанно, хватается за край ткани, помогая Гермионе его скрутить. — В какой-то мере, так оно и есть.              В ответ Грейнджер молчит, чувствуя, как неловкость берет легкие в тиски.              — Но жизнь, она же продолжается, верно? — вырвавшийся из чужих уст смешок отдает надломом. — Он бы хотел, чтобы я жила.              Гермиона смотрит на залегшие, подобно гравировке, тени под глазами Андромеды, и отчаянно хочет поспорить, что это — не жизнь. Но молчит. Потому что не знает, что сделала бы она, если бы умерла Пэнси.              У них не было будущего. В этом Пэнси была права.              Но ей было легче, думая, что даже потом, после всего, что происходит сейчас, она не одна будет жить. Нет. Существовать с этими чувствами — эгоистично, но ей хотелось бы, чтобы Пэнси помнила о ней. Ей не хотелось оставаться с этим в одиночестве.              — Наверное, Тед был замечательным.              Она сама не знает, зачем это сказала. Андромеда вздрогнула, и тягучее чувство вины растеклось по груди Гермионы.              — Я не… Ты не должна говорить.              И опускает голову к воде, ощущая, как щеки становятся горячее. Она изо всех сил старается сохранять невозмутимый вид, но рука все же невольно замирает в воде, когда голос Андромеды вновь прерывает тишину.              — Он был нелепым. Совершенно смешным, с этими его планами… — в ее тоне слышна кривая улыбка. — Знаешь, у него их была целая куча. И все как один сумасшедшие. — Андромеда не смотрит на нее, скорее ее внимание вообще не нацелено ни на что, кроме отдаленных воспоминаний. Гермиона даже не уверена, что она замечает, как вода омывает ее стопу, захватывая край юбки. — Представь, он решил, что однажды сможет обогнуть материк на своей лодке. Она давала течь и разваливалась на ходу, а он все верил. Смешно, да? Говорил, что мы вместе встретим следующее Рождество на каком-нибудь острове подальше отсюда.              — Ты же понимаешь, что это было невозможно?              — Думаю, он тоже… Тоже это понимал.              Она не знает, что сказать. Что на это вообще принято отвечать. И остаток времени они проводят в молчании, но, уже перехватив котомку с бельем и пройдя пару шагов, Гермиона оборачивается у самого края насыпи и сжимает крепче холщовые ручки.              — Однажды это пройдет.              Андромеда поднимает взгляд и, в слабых лучах солнца, пробивающихся сквозь тяжелые волосы, ее глаза кажутся еще темнее. Глубже.              — Да. — Медлит и слабо тянет уголки губ вверх. — Разумеется.              ***              Вечерняя прохлада ласкает кожу после долгого дня полного зноя, размеренно перебирает листья в кронах деревьев и ложится на гладь озера легкой рябью.              Наверное, будь у нее выбор, Гермиона бы хотела остаться в этом моменте навсегда.              — Пэнси.              Она лениво открывает глаз, вопросительно изгибая бровь. Волосы разметались, словно нефтяные кольца, на траве, а руки играют с небольшим дешевым медальоном из серебра, купленным на городской ярмарке.              — Чем бы ты хотела заняться… — Гермиона ловит ее ухмылку, и подчеркивает: — Я не про сейчас. Когда-нибудь.              — Что-то случилось?              Обеспокоенность всегда выражается у Пэнси одинаково — взгляд с прищуром и поджатые губы. Будто она уже подозревает, что следующий миг не несет ничего хорошего, но ей нужно узнать, что именно ты натворил.              — Ничего.              — Ты никогда не спрашивала.              — Просто мне интересно. Вот и все.              Боковым зрением Гермиона отмечает, что Пэнси все еще ей не верит, но продолжает разглядывать едва мерцающие созвездия, словно это могло хоть кого-то обмануть. Словно это могло быть пустым вопросом.              — Я… ну, пожалуй, для начала я бы хотела вырваться отсюда, — она выглядит почти виновато, когда говорит это. — А там, пойти учиться… Может стану студенткой. Или в актрисы... Может даже певицей в кабак.              Гермиона удивленно косится на нее.              — Что? — недовольно вздергивает она подбородок. — Ты не понимаешь… Боже, я смотрю на свою мать и, знаешь, я никогда не хотела бы застрять в этом. С нелюбимым мужем, скучной работой и без каких-либо талантов. — Она морщится. — Стать скучной. Посредственной.              Последнее слово звучит как ругательство, и Гермиона с трудом удерживается от улыбки.              — Ты никогда не станешь посредственной, — она успокаивающе ведет ладонью по ее плечу. — Ты всегда будешь выделяться, милая.              Так и есть. В Пэнси нет ничего блеклого, что хотя бы отдаленно приближало ее к заурядности. Даже ее голос константно звучит переливаясь. Злилась ли она, смеялась или исторгала колкости — не имело значения.              — А чего бы ты хотела? — раздается ожидаемый вопрос, но ладонь Гермионы все равно чуть сжимается в поисках опоры.              — У меня нет мечты.              Ложь.              — Так ты бы хотела остаться здесь?              — Да.              Она не выглядит удивленной. Скорее это похоже на сочувствие, тот самый вид, которым одаривают нас самые близкие. Тот, чье воздействие хочется снять с себя вместе с кожей.              — Искреннее желание не равноценно отсутствию выбора.       — Что ты имеешь в виду?       —Нет. — Она мотает головой. — Ничего. Просто иногда…              Пэнси приоткрывает рот, словно намереваясь предположить что-то, но сдерживает себя. Лишь медленно придвигается, зарываясь пальцами в каштановые волосы, и шепчет, едва касаясь губ:              — В таком случае, просто обещай, что не забудешь меня.              Будто это было возможно.              На вкус ее поцелуй как свежесть и карамель. Так чувствуется нечто давно утраченное, еще наверное в детстве. Что-то наряду с нереалистичными фантазиями, что-то обычно безнадежно испаряющееся стоит только повзрослеть и обзавестись парой-тройкой шрамов — на будущее, чтобы неповадно было. Гермиона притягивает ее, обхватив пальцами затылок.              Я обещаю.              Обещаю.              Я обязательно тебя отпущу.              ***              Гермиона с нарастающим ужасом смотрит, как знакомые фигуры исчезают в воздухе одна за одной.              — Что происходит?! — собственный испуганный тон вспарывает тишину, звуча до жути искусственно.              Молли отталкивает с пути Лаванду, стоявшую немым столбом посреди пути. Кажется, ей предстоит первое перемещение. Гермиона бы посочувствовала, если бы не ощущала столь явно подступающую истерику.              — Английские войска прорвались в Ласс.              Гермиона оцепенела, держа в руке влажную ткань.              Боже, нет, нет, только не…              А в следующий момент невидимая раскаленная пружина взлетает, цепляя острым концом внутренние органы и вздергивает их к горлу. Настолько сильная боль переворачивает нутро, сметая остатки самообладания. Пальцы онемели, а глаза сжимаются так плотно, что когда она раскрывает их вновь, кажется, ресницы искрятся.              Ей хочется кричать.              Нетнетнет              Сквозь пелену слез, она видит, как мир все еще немного вращается. Стандартно, как после каждого перемещения. Остаточные спазмы, играя на оголенных нервах, обжигают и парализуют связки. До полного окаменения, будто между ними поместили булыжник.              Молли, по-матерински похлопывая ее по плечу, всегда говорила, что она еще не доросла. Что-то вроде щенка среди взрослых породистых собак.              Банши, которая не способна кричать.              В ее руке все еще сжат мокрый саван, когда она встречается с широко распахнутым взглядом. Знакомым взглядом.              — Нет, — сипло выдыхает Гермиона, но звук больше похож на хрипящий шелест.              Пэнси испуганно пятится, хватаясь за дверь амбара. Волосы мокрыми полосами пересекают лицо, к щекам прилила кровь, как от долгого бега, ноги в царапинах.              — Я знала, — шепчет она со слезами. — Я знала.              Но голова мотается из стороны в сторону, противореча словам.              — Пэнси…              Она не слушает, зеленые радужки с диким первобытным страхом смотрят прямо в ее глаза, пока лишившиеся привычных красок губы выдыхают:              — Я умру сегодня?              Гермиона чувствует, как почва под ногами становится эфемерной, когда за тонкой стеной раздаются выстрелы.              Нет, нет, она должна спастись, этого просто не может быть.              Перед глазами встает изможденное лицо Андромеды.              — Беги!              Отчаянное предупреждение тонет в криках за спиной Гермионы.              — Некуда бежать, — тихий вердикт срывается с губ Пэнси, и она делает шаг назад, находя трясущимися пальцами опору в виде стены.       Ее голова опущена, а поникшие плечи дрожат, пока она, словно безвольная кукла, сползает по стене, царапая нежную кожу о деревянные выступы. Время замирает, будто давая им пару лишних секунд перед неминуемым расставанием. Для попытки сделать все то, что под страхом разочарования никогда не было сделано. Для того, на что Гермиона никогда не имела права.              Но Пэнси поднимает свои болотные глаза, пропитанные режущей болью, и амбар пронзает лишь тягостное молчание, сотканное из тысячи невысказанных слов.              Поздно.              Пэнси уже никогда не вырвется отсюда. Не пойдет учиться. Не станет студенткой. Или актрисой. Даже певицей в кабаке.              И именно Гермиона забирает у нее эту мечту. Одним своим появлением, словно всадник апокалипсиса, принесший на тяжелых темных кудрях войну и показывая истертым пальцем на ту, что выбрана на алтарь смерти.              Она забирает у нее жизнь, которой Пэнси беззастенчиво с ней делилась, позволяя чувствовать себя хоть немного живой.              Острая мысль вонзается в виски, когда за дверью слышится хаотичный топот.              Спасти. Спасти. Спасти.              Гермиона никогда не пробовала перемещаться по собственной воле, и уж тем более с грузом на руках, но…       Резко срывается с места, обхватывая ее за талию. Последняя попытка не забрать надежду, а подарить ее, обрывается убийственным свистом картечи.       Пронзительный истошный вой раздается на всю округу.       А с савана тонкой струей стекает вода, смешиваясь с кровью.              Быть банши — это не дар, это — худшая судьба, что ты можешь получить в жизни. Будто горькая насмешка — знать о приближающейся смерти любимых, но не иметь шанса на их спасение. Отпечататься в их памяти не чем-то ставшим неизмеримо близким, а предвестником собственной смерти. Увидеть в их глазах самую искреннюю из возможных эмоций — неподдельный страх, что плавит лед на сорвавшихся связках, теперь уже навсегда возвращая тебе единственную гордость вида — голос.              Ответ к той загадке, о которой все молчали, донельзя прост. Чтобы вырасти — достаточно было лишь однажды по-настоящему полюбить смертного.