Any

Всю свою жизнь он бежит. Всю жизнь делает себя лучше. Быстрее. Сильнее. Умнее. Лучше – он лучший. Можно сказать, что он был бы лучшим в чем угодно, если бы только остановился, тратя всего себя в одно русло. Можно сказать, что у него тысяча талантов. На деле не более, чем стандартный набор рано начавшего работать и жить отдельно от родителей ребёнка. Ему буквально открыта любая дверь. Но как выбрать только одну дверь из тысячи. Поэтому Чонгук бежит дальше, становится лучше, быстрее, сильнее, умнее. Дальше в никуда, без остановки. Вокруг столько всего и всё недостаточно хорошо, нет, просто не достаточно, поэтому он хочет всё и сразу. Чтобы точно хватило. Всё не то, сколько бы он не делил себя надвое, чтобы угнаться сразу за двумя зайцами. Не потому что всё даётся ему легко, а потому что он знает, что такое труд. Он состоит из упорства. Он пропитан энергией. Он не золотой – он титановый. Не только вещи не те, потому что люди тоже не те. Хорошие, плохие, близкие. Не те. Чонгук к своим двадцати не верит, что даже теоретически где-то есть та самая. Или тот самый – такие мелочи, как пол не важны при и без того завышенных критериях. Каким может быть человек, чтобы Чонгук его полюбил? Возможно, если он встретит кого-то вроде себя, это может стать любовью. В равной степени, как и войной. Поэтому, если любви нет, то пусть его партнёр будет хотя бы сексуален. Он не против сценария, в котором нет великих чувств. Даже если когда-то такая мысль была ему ненавистна, сейчас же это наиболее видимый им вариант. Потому что всё не то и все не те. Как и неожиданно случившийся Намджун. Он тоже не тот: он не такой, как Чонгук, и он уж точно не сексуален в колючем свитере с большим горлом и добрым взглядом. Намджун однозначно не тот, кто ему нужен, потому что он просто владелец маленького магазина, просто неуклюжий, просто парень его старшего брата. Чонгук приехал к родителям на месяц, получив приличный перерыв в работе во время летних каникул в университете, но в коридоре утром или на кухне за стаканом водой ночью – всё, что он делает, натыкается на этого парня. Обычный. Нет, нормальный. Он не игнорирует Чонгука, но и не интересуется им. У него глубокий голос, дежурно справляющийся "как дела", пока глаза быстро соскальзывают куда-то за спину в поисках другого Чона. Голос, который сбивается и хрипит, когда брат берёт его за стенкой. Намджун потом краснеет ушами перед Чонгуком, пока они завтракают. Но разговаривает всё равно спокойно. Смотрит ровно. Улыбается на смску брата, умотавшего на работу рано утром, пока Чонгук рассказывает ему куда более интересную, чем смс, историю. Умный дохуя, знает, кажется, всё на свете. Делает вид, что знает даже Чонгука, как будто он не так уж и непрост, как будто нет ничего невероятного в его словах, лице, жизни. Не принижает, просто понимает. Намджун хвалит его за простые вещи и за непростые. Отдаёт должное его прошлому и настоящему. Говорит, что восхищается, называет крутым. Но с крутыми так не разговаривают. Чонгук же слышит, слышит как спокойна каждая нота его голоса, как на лице не дрожит ни один мускул, как он просто видит и принимает Чонгука таким, какой он есть: не завидуя, не унижая и не превознося. Просто человек. Он не хочет от Намджуна ничего. Не хочет внимания, не хочет одобрения, не хочет разговоров. Не хочет смотреть его инстаграм, где глаза игривые, улыбки искренние, одежда короткая. Майки без рукавов и шорты до колен – ничего такого. Разные очки и цвета волос – ему идут почти все. В очередной раз вечером Намджун хлопает его по плечу, проходя мимо, в комнату брата. Чонгук заходит в свою, садясь у стенки, даже если собирался пойти в душ и откладывает наушники. Он не подслушивает, просто так получилось. Родители на работе допоздна, а в выходные в отеле, поэтому его старший братец Намджуна у себя почти поселил. Трахает теперь его за стенкой каждую ночь и даёт Чонгуку вдоволь наслушаться как мягко и любовно пухлые губы выстанывают чужое имя. Откровенно говоря, они и от родителей то особо не прячутся, видимо, не так давно понявшие, что те ничего не имеют против этого очкастого дылды в кровати их старшего сына. Что неудивительно, ему всегда с рук сходило намного больше. Возможно, Намджун чуть более привлекателен. Может быть, даже сексуален. Может быть, Чонгук был бы не против капли внимания. Они уже буднично, в который раз разговаривают за завтраком на двоих в неприлично большом и совершенно пустом доме Чонов. Напротив него снова красные уши, стыдятся, в отличии от добрых глаз, смотрящих спокойно и прямо, и мягких губ, увлеченно рассказывающих о маленьком магазинчике и его сотрудниках. Даже если жизнь Намджуна, как и сам он, не такая трудная, как у Чонгука, на самом деле, он обнаруживает, что она всё ещё не менее важная. Полна слёз и радостей, событий и разбитых надежд, поездок и съёмных квартир. Он спрашивает Намджуна, не хочет ли тот остаться сегодня с ним, дожидаясь брата дома и за обедом интересуется его любимыми книгами. Обнаруживает, что им вдвоём даже заняться нечем – ничего не пересекается, поэтому ведёт его в океанариум. По-дружески. Покупает мороженое, не даёт упасть на лестнице, хватая за локоть и запрещает себе смотреть на загоревшиеся от вида рыб глаза. Ужин даже не заказывает – готовит сам. Не чтобы похвастаться перед Намджуном кулинарными навыками, а просто потому что захотелось. Всё равно приятно, когда ещё даже не успевшая остыть еда съедается в один присест лепечущим восхищения с набитым ртом Намджуном. А потом приходит брат. Уставший он только заглядывает на кухню, чтобы улыбнуться подскочившему парню, сразу же за ним убежавшему. Чонгук не против этого: опустевшей в миг кухни, звенящей тишины, остатков мерзкого ужина, которые он вытряхивает в мусорное ведро, почти разбивая тарелку о раковину. Ему без разницы, он в любом случае возвращается в Сеул через неделю. Всего семь дней, ещё в пять из которых Намджун остаётся с Чонгуком дома, дожидаться брата с работы. Это навивает на вопросы о том, как там дела на его собственной работе, на что старший отмахивается, говоря, что наплыв посетителей маленький и его администратор справляется с большинством обязанностей сам. Он всё равно и не надеялся, что причина в другом. У них просмотрены все новинки с нетфликса и лучшие выставки в городе. Чонгук теперь знает, что Намджун закончил ВУЗ с красным дипломом, что сильно сдружился с преподавателями по профильным предметам и что там и познакомился с Чоном старшим. Бред. И ВУЗ у них идиотский. Чонгук в принципе не спрашивал как они познакомились – ему попросту неинтересно, поэтому он нагло перебивает только что загоревшегося Намджуна, пресекая историю сразу в её начале. Ему достаточно знаний о том, как бурно у них проходит каждый чертов вечер, так что он наслушался сполна. Хотя прекращать не собирается. Намджун теперь улыбается ему шире и говорить позволяет себе больше. Оказывается, у него в голове поток мыслей вообще никогда не останавливается. Ему явно стало намного комфортнее, потому что все реже можно увидеть ненавистные Чонгуком свитера и плотные штаны. Вместо этого, сидя ночью за приставкой в гостиной, он встречает полуголого, разбитого и затраханного Намджуна, остановившегося в дверном проёме. У него мутные глаза, в которые невозможно смотреть дольше секунды, искусанные губы и растрёпанный кокон коротких волос. Полный кошмар. — Чего не спишь, мелкий? И голос у него сорван к чертовой матери. И это совсем не злит. — Хоть бы привел себя в порядок после обкатывания члена моего брата, прежде чем по дому шляться. Совсем не злит. — За языком следи, засранец, — совершенно не обидевшись бросает Намджун, мягко толкая затылок Чонгука ладонью и проходя мимо. Слыша как включается свет на кухне, он поднимается и следом выходит из гостиной тоже. Намджун стоит у раковины, с голыми ногами, облегающими боксерами и такой же голой, подкаченной спиной. Наверное, она даже шире, чем у самого Чонгука. Он наливает себе воду, не слыша присутствие второго человека за собой, а Чонгук думает только о том, что без тапочек, должно быть, холодно. И о россыпи засосов по шее. Ну, и, возможно, совсем чуть-чуть о том, как он выглядел минут десять назад, с членом внутри него, но в основном о тапочках. — Хён, — Намджун вздрагивает и разворачивается с удивлением в глазах, которые быстро теплеют, — можно тебя обнять? Смеётся раскатисто, расправляя руки и приглашая. А Чонгук и сам немного от себя такого не ожидал. — Странный ты пацан, — заявляет, кладя ладони на его спину. — Ты меня старше на три года, не будь таким заносчивым, — хмыкает ему в шею Чонгук. Аккурат в расписанную красными пятнами кожу. Сам он свои ладони кладёт старшему на талию, нет, сдвигает чуть ниже – на бока. Так лучше. Это в первый раз, когда между ними нет никакого личного пространства. В первый раз, когда Чонгук носом собирает с его ключиц отголоски парфюма своего брата. В первый раз, когда в его руках крепкое, но такое противоречиво мягкое тело Намджуна. Его пальцы только немного сжимаются, и он подаётся ещё вперёд, тут же чувствуя как задница старшего из-за этого ударяется о столешницу. — Чонгук-и. Неуверенный голос сверху бьёт его по лицу. Чонгук от этого удара коротко непроизвольно хнычет, тут же закашливаясь и отступая. Взгляд плотно приковывается куда-то вниз, к ногам. У Намджуна ступни прямо на голом кафеле и это снова расстраивает. Он бы отдал свои тапки хёну, чтобы ноги не мерзли, да забыл их, когда шел за ним из гостиной. Поэтому просто уходит к себе, чтобы забрать подушку и одеяло, перетаскивая их в гостевую комнату – подальше от комнаты брата. Может, он и правда наслушался. В день отъезда родители целуют его в лоб, садясь по своим машинам и уезжая туда, где они большие начальники. Брат хлопает по спине, отправляясь в том же направлении, а на кухне Намджун заваривает два пакетика с кашей, потому что улетать Чонгуку только вечером. Он же его в самолёт и сажает, прочитав напутствия длиною со всю поездку до аэропорта. — Спасибо, хён, — Чонгук забирает у него из рук свою сумку у стойки регистрации, — но, знаешь, мне до сих пор не верится, что ты достаточно умён, чтобы закончить ВУЗ с красным дипломом. — Почему это? — слишком громко возмущается старший. — Потому что выбрал для себя моего брата. "А не меня." — остаётся несказанным. Чонгук чмокает его в щеку, опускает на глаза солнечные очки и закидывает сумку на плечо. Даже если у него скручен живот и чешутся руки, даже если хочется выть, он всё равно сам для себя должен выглядеть хорошо. Как бы там ни было, Намджун ему даже не пишет. Чонгук не пишет тоже, потому что километры между ними неожиданно делают их недостаточно близкими для переписок. Хотя они не поменяли бы ничего. Не поменяли бы того, что у Намджуна есть парень, а у Чонгука, внезапно, есть сердце, которое, как он думал, к всякого рода розовым соплям ещё в подростковом возрасте остыло. Не так критично, он не собирается преследовать Намджуна и гнаться за ним. Не собирается делать из всего этого безответную любовь. В его планы точно не входят слёзы и выпитый сверх меры алкоголь. Хотя алкоголь звучит неплохо, с поправкой на одиночество. Будет действительно хорошей идеей найти себе на все выходные компанию, так что он присматривается, пролистывает список контактов, ищет чего-нибудь, что ему захочется. Но всё не то. Опять, нет, даже больше, чем раньше. Он ещё несколько дней ест дома заказанную лапшу в полном одиночестве, выходя только на работу, пока не злится сам на себя достаточно, чтобы с разбегу нырнуть в омут своей привычной, нормальной жизни. Никакой тоске не позволено его съедать, потому что это не то, каким человеком он может позволить себе быть. Родители, может, и оплатили ему элитную школу в столице, но поступление в один из лучших ВУЗов и стажировка в одной из крупнейших компаний Кореи дались ему только своим потом. Да и в школе то он остался благодаря сплошным "Отлично" рядом с его фамилией. Никто другой не может повлиять на него так же сильно, как он сам. Поэтому он возвращается в тренажерный зал у его дома и к своим всегда весёлым знакомым, тащащим его с одной роскошной вечеринки на другую. Он достаточно молод и крепок, чтобы работать даже с похмелья. На вечеринках почти никогда нет никого более прикольного, чем эти самые знакомые, называющие его лучшим другом, так что спит он тоже исключительно с ними. Каждый раз, когда он заходит слишком далеко, ведя себя жестко по отношению к младшим коллегам на работе или устраивая в своей спальне шабаш из неприлично большого количества людей, он старательно вспоминает слова старшего брата. Его брата, который, отходя от очередной дозы, смотрел на Чонгука с совершенно пустыми глазами, из которых всё равно лились слёзы, и умолял никогда себя не терять. Так что он, как послушный тонсен, и не теряет, выгоняя из квартиры сонных людей, открывая окна нараспашку и возвращаясь к здоровому питанию, кушая салаты, пока руки достают чистый холст и вертят в пальцах кисточки. Не то что бы он мог уделять достаточное количество времени своим хобби, но сейчас в университете каникулы, а он, вообще-то, человек искусства. А ещё любит импровизировать, искря из глаз, пока крупная кисть накладывает случайно взятые из головы портретные очертания. Немного цвета и теней. Светло зелёный, молочный белый и тёплый бежевый. Получившееся знакомое лицо, впрочем, напоминает ему, от чего он бежал. Звонок с работы заставляет выдохнуть – дополнительные смены в выходные никогда не помешают. Ещё один звонок заставляет немножко задохнуться, когда только пришедший домой Чонгук видит имя на загоревшемся экране. — Намджун-хён? — он бы хотел звучать не так удивлённо. — Чонгук-а! — Голос из динамиков весёлый, что заставляет младшего тут же выдохнуть, — У меня деловая встреча в Сеуле с потенциальными поставщиками и твой брат настаивает на том, чтобы я пожил у тебя, а не в отеле, — уже более смущённо добавляет он. — О. Чонгук пока не успел подобрать подходящее слово. — Да, он говорит, что рад, что мы сдружились, но если это неудобно, то без проблем! Правда! Я могу забронировать себе номер. — Я вышлю тебе адрес, хён. Было бы глупо полагать, что это правда. На самом деле, Чонгук уверен, что его брат просто попросил Намджуна приглядеть за ним, раз он едет в Сеул. С тех пор, как он прошел реабилитацию, в нём стало слишком много заботы, которую он, правда, совсем не умеет показывать и вообще не знает, куда деть. Его можно понять. После всего, через что прошел его брат, Чонгук испытывает что-то вроде благодарности за то, что у него хватило сил снова стать человеком. Даже если все проблемы братца наглядно научили его уметь быть тем, кто он есть. Глупое желание увидеть Намджуна снова всё равно достаточно сильное, чтобы забить на непривычную и кажущуюся неправильной в семье Чонов заботу. Правда, время тянется так медленно, что ему кажется, что отмеченный красным день в ежедневнике на телефоне никогда не наступит, хотя до него осталось всего пару дней. Палящее августовское солнце золотится на коже Намджуна, когда Чонгук, дождавшись, встречает его в аэропорту. — Как же жарко! — вместо приветствия жалобно тянет старший, стирая со лба покатившиеся капельки пота. Чонгук всё равно его приобнимет, забирая большую сумку и чувствуя под руками влажную кожу плеч. Хотя ему и самому жарко тоже. Квартира у него не очень большая, но в хорошем районе, с модным ремонтом и- — Боже, какие крутые окна, Чонгук-и! Да. И с панорамными окнами. Намджун приехал на неделю, и, честно говоря, это настоящее стихийное бедствие. В огромном доме его родителей это было не так заметно, как теперь, когда он в небольшом пространстве нелепо разворачивается, роняет флакон парфюма с комода, но, в попытках поднять, роняет его снова. А потом почти ломает душевой шланг, испуганно выползая из душа в одном полотенце. Бедствие ещё и в голове Чонгука, который задыхается, видя на следующий день прихорашивающегося у зеркала старшего в идеально сидящем деловом костюме. Смотря на длинные ноги, скрытые тёмной тканью и упругие грудные мышцы, покрытые белой рубашкой, он действительно начинает скучать по идиотским свитерам с длинным горлом. Он всё равно не может удержаться, прижимаясь к нему сзади, пока тот поправляет галстук. Намджун крупно вздрагивает, но возразить не может, потому что ничего такого Чонгук не делает. Просто обнимает, говоря, что соскучился, чтобы сойти за милого ребёнка, которого жалко оттолкнуть, даже если накаченные бёдра требовательно упираются в обтянутую штанами упругую задницу. Костюм заходится в складках под чужими руками, прежде чем они отпускают пошатнувшегося Намджуна. Он обещает себе так больше не делать. Хотя сам же над собой смеётся, когда Намджун, заходя вечером в квартиру, любовно щебечет по телефону, передавая от его старшего брата привет. Это делает его немного более злым. — И чего надулся? — интересуется старший, жуя заранее заказанный ужин, — День плохой? — Устал на работе, — это даже не ложь, — сходим прогуляться после еды? — А куда? — Тут недалеко река Хан, ты, должно быть, заметил. Можем спуститься к ней, растрясти пузо. — Чонгук... — Намджун смотрит на него почти дико, — А там есть речные крабы? — Чт... Ну, да, полагаю, что есть, — это сбивает его с толку, когда старший вскакивает со стула, хватая его за руки. — Я закончил, пошли! Чонгук бросает сомнительный взгляд на его дай бог наполовину пустую тарелку, но особо не успевает что-то сказать, когда Намджун утаскивает его за собой в комнату, чтобы они оба сняли офисную одежду. Его неуклюжие пальцы сбиваются уже на третей пуговице. — Хён, ты меня пугаешь, — Чонгук разворачивает его к себе, чтобы самому расстегнуть рубашку, потому что смотреть на эти попытки уже невозможно, — ты чего так взволнован? — Крабы, Чонгук! Заканчивая с последней пуговицей, он поднимает голову, теперь видя перед собой блестящие глаза Намджуна. Красиво, вообще-то, но ему и с себя одежду нужно снять. — И что, что крабы? Ответ на этот вопрос Намджун даёт уже на берегу, называя попавшегося ему в лапы членистоногого лапочкой. — Вуи-вуи, какой ты милый, — причитает он, оставив Чонгука с приоткрытым ртом в стороне. Не то что бы это было неожиданно от Намджуна – Чонгук ведь видел, как он смотрел на рыб, но всё равно странно. — Любишь... Крабиков? — несмело предполагает очевидное Чонгук, весело хмыкая. — Как их не любить, когда они такие симпотичные? — Намджун возвращает крабика на место, поворачиваясь к младшему. — И я симпатичный, меня тогда тоже люби. Чонгук улыбается, потому что это всего лишь шутка, но, видимо, его глаза немного более красноречивые, чем он сам, потому что Намджун в ответ улыбается поджатыми губами и подходит к нему, укутывая в объятия и поглаживая одной рукой по спине, а второй по голове. Может, он видит в Чонгуке недолюбленного ребёнка? Может, просто посчитал момент подходящим. Чонгук не тот, кто будет спорить с его объятиями. Вместо этого, не ища никаких причин, он обнимает в ответ, утыкаясь своим носом в подставленное плечо. Намджун у его уха мягко хихикает и это делает его таким мечтателем. Таким простым. Как будто нет бесконечных коридоров с открытыми дверьми, есть просто Намджун. Если бы только и его он мог заполучить трудом и упорством. Потому что фантазия о том, что старший обнимает его так каждый вечер, кажется невероятно счастливой. Заманчивая идея о человеке, для которого ты можешь быть опорой, в то время как и он опора для тебя. — Пойдём выпьем чего-нибудь горячего, Чонгук-и? Чонгук на последок стискивает спину под руками, прежде чем угукнуть и повести старшего в ближайшее кафе. У Намджуна неделя в Сеуле, из которой рабочие встречи занимают только три дня, поэтому нет ничего удивительного, когда он приезжает к офису Чонгука, чтобы встретить его и вместе отправиться домой. Всё равно приятно, даже если нет никакого подтекста, так что Чонгук ведёт их по более длинной дороге, через большой, освещённый фонарями парк. Желание свалиться от усталости с ног не такое сильное, как провести время с ним, так что это не страшно, когда Намджун ещё и останавливается у фуд-трака, чтобы взять им по хот-догу. Намджун спит на кровати, Чонгук на диване в гостиной – решили жребием в день его приезда, потому что оба хотели отдать право спать на кровати другому. Даже через стенку Чонгук слышит каждый вечер нежный, ласковый голос Намджуна, щебечущий в телефонную трубку и адресованный, безусловно, не ему. Поэтому засыпать всегда так неприятно. Ему куда больше было бы по вкусу засыпать на кровати, рядом, и слышать это сладкое-сладкое "Люблю тебя, детка" ближе, перед своими глазами. В день перед отъездом Намджуна, Чонгук старается закончить работу как можно скорее. Он так сильно хочет домой. Так сильно хочет не терять ни секунды. Ещё во время ланча он заказал к вечеру вкусный ужин, выбирал утром подходящий для просмотра фильм пока ехал на работу, загуглил, где на реке Хан больше всего крабов, но с горестью не обнаружил ничего внятного. Он всё распланировал так, чтобы освободиться на полтора часа раньше, это просто идеально. Пока он не слышит от заходящего в свой кабинет начальника: "Чон, зайдите ко мне." — Ставка, которую вы запросили начиная с сентября, — он усаживается в своё широкое кресло, — я не могу её одобрить. Это скручивает желудок Чонгука, как на Американских горках. — Но, господин, почему? — немного растерянно отвечает он. — В прошлом семестре ваша ежедневная ставка была на час больше. — Да, но в этом семестре у меня больше дисциплин, поэтому я запросил ставку немного меньше предыдущей, — Чонгук так надеется, что его услышат. — Господин Чон, — стреляет взглядом из-под лба руководитель, — весь август вы работали у нас по полной ставке и взяли на себя проект. Как вы себе представляете успеть реализовать его к дедлайну при таком маленьком количестве рабочих часов? — Господин, я понимаю ваши сомнения, но я всё успеваю, у меня всё схвачено, в понедельник назначена встреча с- — Я не могу так рисковать, — отрезает он, переводя взгляд на свой ноутбук, уже явно всё решивший, — я одобрю вам эту ставку, если вы готовы передать этот проект другому сотруднику. Это звучит, как приговор. Чонгук ни за что никому ничего не отдаст. Он все зубы сточил, пока вгрызался в возможность взять его себе. Он обошёл все пороги, чтобы получить настолько большой плюс в своё резюме. К сентябрю проект будет почти готов, как можно отдать его кому-то другому? Но его учёба... — Могу я подумать до завтра? — даже так, он держит голос невозмутимым. — Конечно. Конечно. Он всë равно не успевает подумать об этом, захваченный телефонными звонками сразу же на выходе из кабинета. — Хëн, — при возможности звонит он Намджуну, — пожалуйста, не встречай меня сегодня, у меня перенесли встречу, так что я не уверен, когда освобожусь. — Хорошо. А чего ты так запыхался? — Так я и бегу на эту встречу, её перенесли на сегодня. Я бы послал их нахуй, потому что так не делается, но мне они нужнее, чем я им, — Чонгук перебегает дорогу по наконец загоревшегося зелёному свету, — ой, у меня соседний звонок. Прости, хëн, если что – начинай кушать без меня! Судьба точно шутит над ним, потому что встреча тянется, словно резина. Потому что Чонгук понятия не имел, что могут понадобиться документы сверх стандартного набора. Он понятия не имел, что они потратят час только на обсуждение выручки их направления за последние три месяца. Он даже подумать не мог, что прямо на месте ему придётся проводить аналитику по метрикам их отдела продаж. Его голова раскалывается уже там, сидя в белом кабинете с людьми в черных костюмах. Свежий воздух на выходе из высокого здания совсем не помогает, делая боль ещё острее. Часы на телефоне показывают почти десять вечера, так что он едва успевает на последний автобус, чтобы добраться до дома как можно скорее. Рука прикладывает карточку, оплачивая проезд, но внутри он чувствует такое напряжение, что удивлён, как это у него получилось. День... Уже подошёл к концу. Он тихонечко усмехается сам себе, прикладывая прохладную ладонь к горящим от напряжения глазам. Ужасно, когда он не может найти в себе сил ответить на улыбку хёна, встречающего его в дверях. — Я не начинал без тебя, хоть ты и говорил мне. Давай разогреем еду и покушаем, — он похлопывает по плечу, подходя ближе и вглядываясь в немного опущенное лицо, — Чонгук-и... — ставший резко обеспокоенным голос старшего заставляет его дрогнуть, всё же находя силы на улыбку. Она выходит такой широкой, что Чонгук чувствует как побаливают натянутые потрескавшиеся краешки губ, — Что случилось? Чонгук хочет начать говорить, не удивляясь, что не получается подобрать слов и что Намджуна даже такой улыбкой не провести. Он же умный, да? Уголки его губ немного подрагивают, прежде чем он понимает, что не может найти слов в первую очередь потому, что подступающие слёзы затолкнули их поглубже в горло. Он не плачет, он не собирается сейчас плакать. Он пропустил последний вечер с Намджуном не для того, чтобы потратить едва ли оставшееся время на слёзы. Старший вздыхает, присаживаясь на корточки и ослабляя шнурки на обуви. Стягивает её по очереди с каждой стопы, снимает пиджак, вешая на крючок рядом с куртками, пусть даже ему там не место, и стягивает галстук, кидая туда же. Чонгук понимает, что это не очень правильно. Его уже немного подташнивает от того, что он не способен взять в себя в руки, пока Намджун ведёт его в гостиную и сажает на диван, опускаясь рядом. — Чонгук, ты хочешь поделиться со мной тем, что у тебя на сердце? "Скажи, что всё нормально. Всё нормально. Скажи: Хён, всё нормально" — Хён, всё... — Намджун смотрит на него так открыто. Так, будто ему станет больно, если услышит "нормально", — На самом деле, просто трудности на работе, пожалуйста, — мысленная пометка держать голос не даёт ему даже дрогнуть, — я так хочу провести с тобой хороший вечер, прежде чем ты уедешь. Намджун привстаёт с дивана, чтобы вернуться в комнату уже с едой в руках. — Знаешь, Чонгук-и, — он кладёт свои руки поверх его замёрзших ладоней, отставляя еду на столик перед ними, — даже такой сильный и умный мальчик, как ты, имеет права на трудные периоды в жизни. — Тогда это период длиною в жизнь, — хмыкает Чонгук, через секунду понимая, что то, что из него сейчас вырвалось – было явно лишним. — Тогда почему бы не разделить хотя бы эту его часть со мной? Чонгук выдыхает. Он знает, что Намджун поймёт, знает, что, вероятно, даже поможет советом, но он никогда... Не считал никого из окружающих достаточно драгоценными, чтобы делить с ними переживания. Но от него... Он так, чёрт возьми, хочет его внимания: жалости, одобрения, любви. Любого внимания. Так хочет вызвать в нём чувства. Хочет, чтобы он смотрел на него. Эгоистично. Чонгук ненавидит себя в эту секунду, но искренне сильно хочет, чтобы Намджун пропустил сегодня звонок от брата. Он трясёт головой от этих мыслей, выдыхая ещё раз. — Мой проект... Его отдадут другому человеку, если я не возьму больше часов на стажировке с начала следующего семестра, но я не могу пропускать учёбу. Хён, — он поднимает свои большие уставшие глаза, — без хорошего диплома, как и без этого проекта, мне придётся трудиться намного дольше и усерднее, чтобы достигать чего-то в этом мире. А я итак... Делаю это уже очень долго и усердно. На самом деле, Чонгук хочет сказать столько всего. Неожиданно, открыв рот, чтобы рассказать кому-то о внутренних терзаниях, он понимает, как много внутри маленьких и больших обид, как много несправедливости, засевшей в голове: одинокое детство, где он видел только своего брата-наркомана, безразличное согласие от родителей, когда он предложил отправить его в частную школу Сеула, за километры от них, хотя ему было всего четырнадцать, самостоятельное решение совершенно любой по трудности проблемы. Ему хочется одновременно и замолчать, чтобы не ворошить своё сердце, и не меньше ему хочется говорить, и говорить ещё больше. И он говорит. — Я очень долго добивался этого проекта, и я успел бы закончить его в срок даже при той ставке, что запросил, но босс, он не хочет рисковать, даже если видит, как я работаю, не покладая рук. И он сказал мне решить до завтра, отдавать проект или брать больше часов. — Ох, Чонгук-и, — Намджун кажется более взволнованным, чем сам Чонгук, у которого внутри ураган, но голос всё беззаботнее с каждым сказанным словом. Потому что он не хочет выглядеть жалким. Не хочет, чтобы кто-то мог подумать, что он недостаточно силён для всего этого. — И сегодня на встрече я крупно облажался. На самом деле, я так ждал этого вечера, но вместо этого проторчал в офисе несколько часов, потому что не подготовил бумаги, которые оказались им нужны, и сведения, которые, как я думал, им даже не понадобятся. Мы просто делали всё в моменте. Так что, может быть, я немного... Переоценил себя, знаешь, — хмыкает он. Намджун молчит только секунду, прежде чем глубоко вдохнуть. — Послушай меня, — голос достаточно решительный, чтобы Чонгук немного дернулся, направляя всё внимание на старшего, — Чонгук, тебе нужно решить до завтра, так? — Так... — Знаешь, я буду говорить по своему опыту, но попытаться стоит. Взрослые дядьки, вроде твоего босса, хоть и кажутся категоричными, на деле, очень любят деловые компромиссы. Потому что когда противоборствующая сторона предлагает что-то вроде сделки, в них просыпается азарт, чтобы узнать, были ли они правы с самого начала или ты достаточно хорош, чтобы позвать тебя выпить с ними в пятницу вечером. — Азарт... — это звучит логично, но: — Но он сказал, что не намерен рисковать, хён, так что это просто... — Тогда сделай ему такое предложение, в котором не будет риска для него, — Чонгук вопросительно поднимает бровь, так что Намджун продолжает, всё ещё поглаживая костяшки его пальцев, — когда у тебя дедлайн? — Крайний пятнадцатого сентября. — Когда, как ты думаешь, ты реально сможешь закончить проект? — Ну, думаю, числа десятого... Возможно, на несколько дней раньше, если всё будет идти хорошо. — Чонгук, ты можешь попробовать предложить ему сделку, при которой ты работаешь над проектом до начала сентября, и, если он ещё не будет на стадии внедрения к этому моменту, пусть он отдаёт его кому пожелает. — Хён, — хмыкает он, удивлённо глядя, — осталось всего две недели, как же я успею. — Ну, давай посмотрим. Ты работаешь до начала семестра пять дней в неделю по восемь часов, за исключением таких казусов, как сегодня, так? — он получает кивок, — Если взять отрезок с первого по десятое сентября и посчитать рабочие часы при таком же графике, как у тебя сейчас, то получится восемьдесят часов. Если разделить эти часы на оставшиеся четырнадцать дней, то получается чуть меньше шести дополнительных рабочих часов в сутки, так что ты можешь ежедневно работать до двенадцати ночи или, например, взять по восемь часов работы на каждый выходной, тогда в будни дни ты будешь освобождаться раньше одиннадцати. — Это... — Чонгук пока не знает, что сказать. — Да, это тяжело, — зато знает Намджун, — но это две недели тяжелой работы, которые дадут тебе и проект и учебу, Чонгук, и я тебя совсем не знаю, если ты не тот человек, который не упустит такую возможность. Да и если ты говоришь, что с начала сентября планировал работать по сильно урезанной ставке, но всё равно считаешь, что до десятого числа успеешь закончить, то это значит, что необходимых рабочих часов по факту будет ещё меньше, — Чонгук тупо кивает, как болванчик, на каждое слово, — я не знаю наверняка, сработает ли это с твоим боссом, не говори ему, что собираешься работать сверхурочно, чтобы он не побоялся, что ты затребуешь дополнительную плату, просто предложи ему систему, при который никто ничем не рискует, кроме тебя. — Но встречи, у меня полно встреч... — Постарайся сдвинуть их плотнее, а над остальными процессами работай после шести вечера или в выходные. — Ох, хён, это... На самом деле неплохая идея. Я даже... Не знаю, просто даже и не подумал, что можно предложить ему компромисс. — Это потому что ты ещё такой зелёный, Чонгук-а, — он треплет его по голове, — многие решения приходят с опытом, ва-а! Тебе столько ещё предстоит узнать! И, послушай меня, — он берёт Чонгука за подбородок, — ты вовсе не переоцениваешь себя. — Но я ошибся сегодня... Честно, сейчас он более, чем растерян. Просто всей ситуацией. И у него покалывают уставшие глаза, но в них так тепло смотрит Намджун, что всё внимание переключается на его слова. — У тебя на работе есть хоть кто-нибудь, кто помогает тебе разбираться со всем этим дерьмом? — Чонгук отрицательно качает головой. Первое время у него был наставник, но, в основном, его кидали, как щенка в воду, чтобы научился плавать. Поэтому на стажировке почти никого не оставалось, только самые стойкие, — я так и думал. Нет ничего страшного или удивительного в том, чтобы не знать тех вещей, о которых тебе никто и никогда не рассказывал. Некоторые вещи можно узнать только с опытом, сколько бы теории ты не изучил. Я знаю, ты привык всё делать сам, потому что рядом никогда не было никого, кто действительно знал, как сделать лучше, но это не делает тебя виноватым в том, что ты не экстрасенс, Чонгук-и, — он не хочет чувствовать комок в горле в ответ на эти слова, — скажи, как закончилась встреча? — Ну они, — он сглатывает, — то есть мы, мы пришли к соглашению. — Разве ты не должен, напротив, похвалить себя за то, что, впервые столкнувшись с конкретно этими проблемами, смог решить их в свою пользу? — Я... Чонгук не знает, что сказать. У него ужасно пересохло во рту и подрагивают подушечки пальцев в тёплых руках. — Ты проделал отличную работу, Чонгук, я горжусь тобой. Ох. — Чёрт. Это всё, что успевает сказать Чонгук, прежде чем моргает, ощущая влагу на своих глазах. Он растерянно поднимает их вверх, смотря на Намджуна и без понятия как себя вести. Что ему делать или говорить. Конечно же, опять знает Намджун, протягивая к нему свои руки. Спрятавшись в ключицах, он просто прижимается ближе, давая себя обнимать и давая себе уронить ещё больше слёз. Жалкие всхлипы, вырывающиеся из груди, совершенно его не волнуют, он просто хочет избавить себя от этого. Хочет наплакать реку, взвыть, что есть силы, закричать, чтобы весь мир слышал, как сильно внутри него болит сердце. Намджун удерживает его крепче, шепча, что он может плакать сколько угодно и выдыхая на макушку тёплый воздух. Это делает ещё больнее. Потому что Намджун не его. Он открылся ему, впервые открылся человеку, но Намджун всё равно не его. И это никак не исправить, никак не решить за двоих. Даже советами самого Намджуна. У Чонгука, кажется, нет больше сил ни на что. Его мозг такой вялый, а тело такое напряженное. Он, нарыдавшись, слабо хнычет, впервые с тех пор как съехал из дома, чувствуя себя таким уязвлённым и мягким. Тяжелая голова отказывается думать, он слепо тянет голову вверх, едва касаясь губами чужих, дрогнувших от неожиданности губ. Чонгук сквозь закрытые глаза не знает наверняка, но слышит, как Намджун вдыхает воздух, и приоткрывает рот, чтобы что-то сказать. — Пожалуйста, — Чонгук его опережает, ещё раз слабо чмокая лишь уголок губ Намджуна, — пожалуйста, всего один раз. Хён, — его голос слишком тихий и хриплый, но он надеется, что Намджун слышит его слова, — только один раз, позволь мне поцеловать тебя. Он знает, что Намджун умный. Очень умный. Нет ни одного шанса, что он не видел чувств в свою сторону. Поэтому, когда Намджун неуверенно кивает, Чонгук пользуется жалостью к себе, слабостью старшего, даже если это не честно, он тянется ещё сильнее вперёд, прихватывая нежные, куда более мягкие, чем в его мечтах, губы. Даже если это делает из него плохого человека, потому что он вынуждает Намджуна дать поцеловать себя, он всё равно не останавливается, целуя аккуратно, упиваясь тихими звуками их смешавшихся вздохов, дорвавшись, наконец-то, до того, что так давно и так отчаянно хотелось попробовать. Всего один поцелуй, Чонгук ни за что не позволит себе не насладиться им сполна, не выпить Намджуна настолько, насколько это возможно. Старший слабо мычит, когда чоновы руки двигают его, облокачивая на спинку дивана. Чонгук напирает сверху, прикусывает нижнюю губу, заставляет впустить свой язык в тесный жар его рта. Намджун мычит ещё раз, зажатый между ним и диваном, его руки на широких плечах Чонгука, готовы остановить в любой момент, если он зайдёт дальше позволительного. Он не зайдёт, никакая любовь не сделает из него насильника, но он возьмёт всё, что Намджун, пусть даже из сострадания, готов ему дать. Так что он устраивается удобнее между его ног, и подхватывает руками его попу, толкая на себя. Намджун почти полностью сидит на его бёдрах и Чонгук прижимает его ещё ближе к себе, делая их поцелуй всё более влажным, а мазки языка всё более широкими. Они оба немного давятся воздухом, не смотря на то, что поцелуй медленный и тягучий, никуда их не торопит. Руки Чонгука воровато тянутся выше, к крепкой груди. Его большие пальцы сквозь футболку задевают затвердевшие ореолы сосков, и Намджун коротко стонет, прежде чем открывает рот чуть шире, явно собирающийся немного отстраниться, чтобы что-то сказать. Вместо этого Чонгук убирает одну руку на его подбородок, удерживая на месте, пока левая рука ненавязчиво, медленно продолжает ласкать твёрдый бугорок сквозь одежду и находя очаровательным похныкивания, которые даёт ему старший. Намджун просто оттолкнет его, когда захочет, если Чонгук позволит себе слишком много. Хотя вся эта ситуация уже слишком. Он находит себя таким жадным, подминая под себя большого, крепкого Намджуна, наслаждаясь мокрыми звуками их языков в полной тишине. Недосягаемый, сейчас он прямо в его руках, подрагивает, когда Чонгук отстраняется, чтобы дать им немного кислорода и опускает губы на линию его челюсти. — Ещё немного, — он жалок, — ещё чуть-чуть, хëн. Намджун громко сглатывает, откидывая голову и убирая одну руку с плеча Чонгука, вместо этого прикрывая тыльной стороной кисти свои глаза. Он явно в смятении. Наверняка думает о том, что, фактически, изменяет своему парню с его же братом из жалости ко второму. Но вот его тело куда более честное с Чонгуком. Такое отзывчивое и тёплое. Намджун вытягивается, как струна, и стонет, когда он опускает губы ещё ниже, чтобы сквозь футболку прикусить сосок, сразу после широко зализывая чувствительное место. — Чонгук-и... Он говорит, шепчет сдавленным, подрагивающим голосом, таким похожим на тот, что он постоянно слышал за стенкой вечерами. Это заставляет Чонгука торопиться, пока его не толкнули, пока у него есть время. Он возвращается губами к Намджуну, выстанывая его имя прямо в сладкий поцелуй. Его руки жадно обхватывают желанное тело, оглаживая грудь и бока. Это заходит так далеко, слишком далеко, чтобы не сойти с ума, чтобы не прошептать безумное "люблю" проглатывая удивлённый вздох с губ напротив. Целоваться с Намджуном слишком хорошо, слишком правильно. Его мягкие вздохи и нежное тело будто сделаны для рук и губ Чонгука. Он бездумно опускает свои ладони ниже, на мягкие бёдра. Сжимая их пальцами, он нащупывает задравшиеся краешки домашних шорт. Намджун снова предупреждающе мычит, но кожа под пальцами такая, блять, мягкая. У Чонгука голова кружится, он ведёт руками выше, по миллиметру пробираясь под шорты, от чего тело Намджуна в его руках снова вздрагивает. Пальцы на плечах младшего сжимаются всё сильнее, пока он медленно и аккуратно поднимается всё выше, уже чувствуя исходящий от члена жар рядом со своими пальцами. Боже, было бы так чудесно, так правильно, зайти немного дальше. Коснуться истекающего смазкой члена Намджуна, услышать, каким стоном он его за это вознаградит. Опустить руки чуть ниже, к привыкшей, разработанной его братом дырочке. Ладони Чонгука уже так близко, он достаёт одну, чтобы снова удержать подбородок Намджуна на месте, врываясь языком в приоткрытый, всхлипывающий рот, пока вторая подбирается к кромке плотно прилегающих к ногам трусов. Чонгук несдержанно порыкивает, только немного оттягивая её пальчиком и сжимая остальными бедро ещё крепче. Его пальцы постепенно двигаются дальше, под оттянутой тканью нижнего белья, пока большой давит на внутреннюю часть бёдра, чувствуя под собой как подрагивают в том месте мышцы. Это наводит Чонгука на безумную мысль о том, что, должно быть, это сжимается дырочка Намджуна, умоляя о внимании так сильно, что он может чувствовать импульсы даже здесь. — Чонгук-и! Возглас Намджуна больше похож на разбитый плач, когда он вырывает подбородок из крепкой хватки, освобождаясь от требовательного языка. — Х-хватит. Это заставляет Чонгука замереть. Его сердце падает вниз, на самое дно ровно в это мгновение. Руки скользят обратно, он полностью отпускает Намджуна, немного отсаживаясь. Тяжелое сбившееся дыхание сотрясает тишину. Пока её не прорезает громкий звонок телефона. Пока Намджун не откашливается, вставая с дивана и грязно, но еле тихо, выругиваясь себе под нос. Пока его большие ступни не шаркают по ламинату и за хлопнувшей дверью не разносится бьющее по ушам: "Привет, детка." — Детка, хах. Чонгук хмыкает, закрывая лицо руками. Сегодня он впервые нашёл несколько поводов по-настоящему себя ненавидеть. Перенапряженная голова сама падает на диванную подушку, плотная ткань которой неплохо справляется со впитыванием солёной воды, выходящей из организма Чонгука. У него не забивается нос, он даже не всхлипывает. Тихо и безмолвно, он прикрывает горящие веки, чувствуя тяжесть промокших ресниц. Прежде чем проснуться в совершенно пустой квартире, прежде чем обнаружить наспех написанную записку на холодильнике, прежде чем почувствовать в своём сердце леденящую пустоту, последнее, что он помнит, перед тем как закрыть глаза и провалиться в сон – две нетронутые упаковки с лапшой и столько же пар палочек на столике перед ним. Он так хотел этот чертов хороший вечер. Заботливо снимая клочок бумаги из-под магнита на холодильнике, он кладёт его в ящик тумбы у своей кровати. Удивительно, Намджун оказывается прав, потому что днём, в большом кабинете, босс ухмыляется самонадеянному Чонгуку, в ответ на предложение сделки. И он как в воду глядел, когда тридцать первого августа начальник, крепко пожимая руку в знак окончания проекта и начала его внедрения, приглашает Чонгука выпить после работы. Первого сентября одногруппники утаскивают его в элитный ресторан, оплачивая все счета, потому что теперь ему двадцать два. Чонгук всё равно не едет с ними продолжать веселье в такой же пафосный клуб, перечитывая раз за разом смску от брата, в которой он пишет, что они с Намджуном поздравляют его с днём рождения. Так ничего сверхъестественного в ней и не находя. И получая примерно такую же по содержанию ещё и на Чусок, и на Новый Год. Дни пролетают со скоростью бумажного календаря, из которого бесцельно вырывается лист за листом. Это всё ещё не повод бросать начатое, всё ещё не повод накладывать на себя руки и всё ещё не повод рушить свою жизнь. Но плотно засевшее чувство одинокой тоски тянет тяжелым камнем вниз. Он думал, что титановый, но теперь готов сравнить себя разве что с тряпичной куколкой, которую уколет даже тонкая иголка. Вместо тонкой иглы его прошибает острым мечом насквозь, когда он получает звонок от родителей. Поначалу это странно – они почти никогда ему не звонят, потом это жутко больно, когда они просят освободить расписание на это лето, чтобы полететь в Америку. На свадьбу брата. — Чонгук-и, я сам хотел тебе сказать, но родители меня опередили, да? — голос слышится плоховато, очевидно, он на громкой связи. Он молится, что где-то рядом с ними сейчас не стоит Намджун. — Я... — приходится прочистить горло, прежде чем привести себя в порядок, — Й-а-а, братец! Поздравляю! Он широко улыбается, примерно как тогда, в коридоре, когда Намджун гостил у него в квартире. И просто не знает, что ещё сказать. — Ты же приедешь, да? Мне, — его брат прочищает горло тоже, очевидно, немного смущенный тем, что собирается сказать, — Чонгуки, мне очень важно чтобы ты был со мной в такой важный день. Истерический смех, пожалуй, не лучшая реакция, так что он запихивает его подальше в горло, пропуская только маленькие смешки. — Я посмотрю, что можно сделать, хорошо? Отправь мне локацию и даты в какао. Смазанное "Окей" обрывается сброшенным вызовом. До последнего он даже не спрашивает у давно уже полюбившего его босса об отгуле. Ведь как удачно получилось – свадьба в июле – сплошная романтика и каникулы Чонгука. Так что официально его останавливает только работа. Во время обеденного перерыва, деловой встречи, за ужином в пустой квартире и в своей кровати перед сном – он думает, что ему не стоит лететь. Но его не отпускает заманчивая мысль о том, что, увидев Намджуна, как жениха его брата, до его сердца наконец дойдёт, что сам он ничего не получит и успокоится, отпустив глупые мечты. Так хочется верить в счастливый конец, в котором он от чистого сердца и без стыда, смотря Намджуну в глаза, сможет поздравить его со свадьбой. На самом деле, ему будет достаточно перестать чувствовать себя разбитой размазнёй, пусть даже его любовь так и останется тяжестью в груди. Он просто хочет вернуть прежнего себя, забыть горячие губы и отчаянные вздохи. В очередной раз засыпая с фантомным ощущением намджуновой кожи под руками даже спустя почти год. Он быстро строчит смску начальнику, где просит дать ему отгул на два дня. По прилёту с трудом удаётся проглатывать и топтать все увиденные им счастливые улыбки, включая свою, случайно замеченную в зеркале и очевидно фальшивую. Взгляд непроизвольно бегает, желая и одновременно боясь увидеть знакомую, высокую фигуру. Не успевая даже запечатлеть важное мгновение, когда Намджун приветственно обнимает его, похлопывая по спине, он только моргает, в следующую секунду прикованный к своему стулу и пытаясь отложить в голове его запах. С его места, к сожалению, отлично видно двух влюблённых, бережно держащих ладони друг друга, где пальцы так близко переплетены в нежном касании. Брат отвечает четкое, громкое "Согласен", на вопрос священника о готовности до конца дней любить и быть любимым. У Чонгука пересыхает во рту и ему кажется, что его сейчас вырвет. Так хочется закрыть глаза, убежать, не слышать ответ на такой же вопрос, заданный уже Намджуну. — Согласен, — эхом разносится по церкви глубокий, мягкий голос. Забавно, что Чонгук всегда считал, что если ты не готов бороться за любовь, которую посчастливилось встретить, то ты её не достоин. Он вспоминает об этом кстати, смотря на размазанную слезами картинку счастливого Намджуна, сидя на своём стуле тихо, не протестуя. Потому что он не тот. Для Намджуна он не тот самый.