тошнота

      грязный носок конверса с тихим шлепком опускается в лужу, и йеджи чертыхается, истерично отряхивая ногу от влаги. она терпеть ненавидит осень в тошнотворно романтизированном городе именно за серость и лужи, от которых хочется удавиться галстуком на дверной ручке.       люди-зонты снуют без конца и края, хочется просто поскорее спрятаться под козырьком у входа в метро и закурить, впустив горечь от въёбанного арбузного филипп морриса к горечи в голове, чтобы они там нахуй смешались в термоядерный коктейль – похлеще коктейля молотова. йеджи забавит эта мысль, и она путается в ногах, спотыкается в очередной раз, в очередной раз – в лужу носками старых потрёпанных кед.       она безбожно опаздывает на первую. настолько безбожно, что удастся приехать только к третьей – йеджи себя знает, она точно пропустит лекцию по физике, на которой даже где-то позади не хочется сидеть с залипанием в телефоне. джису снова обидится и не обменяет свой излюбленный мятный бонд на приторно-противную сигарету со стороны хван. йеджи снова пообещает, что приедет хотя бы раз за семестр на ненавистный предмет.       и снова не приедет – джису это знает точно так же, как и сама йеджи. жизнь похожа на систему. утро начинается с кофе с ореховым сиропом у перехода. перекрёсток проходится десятью шагами за семь секунд. в октябре снова захочется послушать мц горемыку и идти под зонтом вместе с ним – но без зонта.       яркое во всех смыслах для монохромного петербурга жёлтое пальто, синие волосы. йеджи некстати думает о том, что стоящая на остановке девушка на коралину чертовски похожа. задумывается очередным носком во влаге, чертыхается, но глаз зачарованно не сводит.       незнакомка, вероятно, имеет иммунитет ко всем прямым взглядам, рассматривающим чужеродный организм в налаженной системе, смотрит в телефон и улыбается широко, губами хватается за светлый фильтр дорогущей сигареты. мажорно тратить почти двести рублей за пачку – йеджи позволяет себе такое чуть ли не раз в полгода, потому что жаба за шею хватается и трясёт, трясёт, пока желание не исчезает. хван становится под козырёк остановки, дрожит от прошибающего внутренности собачьего холода и влаги. тёмные волосы липнут ко лбу и треплют нервы.       йеджи щёлкает барабаном зажигалки и своим жалким арбузным филиппом сочетается с ванильным чапманом, по-смешному монохромно и пусто стоит рядом со слепящим кислотным пятном. жертва системы и героиня-бунтарка – не иначе.       – не хочешь махнуться? – прилетает от пятна прокуренным хриплым голосом, и йеджи удивлённо брови сдвигает у переносицы, стряхивает пепел себе на дутую куртку и истерично рукой по ней проводит.       – разные весовые категории, – достаёт с тихим смешком из вновь вытащенной из кармана пачки светлую никотиновую палочку, холодными пальцами скользит по чужой ещё более ледяной руке и забирает сигарету. – но спасибо.       – камон, иногда хочется вспомнить истоки, – незнакомка заправляет мешающиеся пряди за уши и усмехается. – ты до метро? может на маршрутке вместе поедем?       – почему бы и нет. меня зовут йеджи.       – рюджин.       и кислотно-жёлтое пятно с заправленной за уши синей влагой вдруг в голове хван обретает смысл.

***

      её личная налаженная система готовится крошиться и разбиваться, принимать в себя новую гостью реальности. йеджи начинает приходить на самые ненавистные пары – и даже имеет совесть заявляться на сопромат к преподавательнице, у которой, видимо, сдох пудель в волосах – и пить что-то, что отличается от большого американо с двумя порциями сиропа. система скрипит и пережёвывает попытки хван оставаться у ёнджуна почаще, чтобы с утра ползти на остановку и встречать солнечное пятно в серой окружающей действительности, делящееся чапманом и яркими улыбками настолько беззаботно, что у йеджи сердце болит и надрывается.       она узнаёт через три или четыре встречи, что рюджин переехала сюда с крупного южного города, чтобы подзаработать денег и поступить на платное на какую-нибудь гуманитарную специальность – терпеть не может точные науки. что она работает в одном из центральных маков и неизменно опаздывает с перерывов, за что получает нагоняй от педантичного инсайда, выходящего на этаж, но этот ритуал такой же непреклонный, как и – на самом деле, шаткая, но кому какое дело – система йеджи: пухлые губы обязаны быть накрашенными. даже если помада нюдовая и не так заметна на смуглом лице. рюджин признаётся, что иногда жалеет о покрашенных в синий волосах, потому что сочетать с ними ярко-красные помады ей не особо удаётся. йеджи ей верит, залипнув на светло-коричневых губах со сладким ванильным послевкусием от фильтра сигарет.       октябрь сменяется ноябрём, лужи под ногами иногда подмерзают и становятся похожими на кашу из-за падающих редких хлопьев снега. рюджин переодевает полюбившееся хван пальто на горчичную пухлую-пухлую куртку и всё равно светится ярче гирлянды. йеджи начинает думать о том, что, возможно, чужая напускная беззаботность – маска. такая же яркая, как покрашенные тоникой волосы. как лимонады в стеклянных бутылках в рюкзаке с химозными вкусами. как колечки из бисера на изящных ледяных пальцах, которые хван прячет в своих и голову на чужое плечо кладёт в маршрутке. как все спонтанные сообщения в три часа ночи с песнями айкко или фактами о самоедах, которых рюджин обожает.       маска начинает рушиться в декабре. серый монохром меняется на чёрный с вкраплениями грязно-белого снега. йеджи узнаёт, что рюджин сбежала в петербург подальше от манипулятивной матери и отца-алкоголика, теперь раны залечивает и штопается. иронично до жути, думает хван, когда яркая снаружи личность оказалась подверженной тьме изнутри, сжирает саму себя и винит за все вещи – противовес яркой изнутри монохромной жертве кучи систем. йеджи позволяет себе чужих губ коснуться своими на эскалаторе и руку накрывает, трепеща от горько-сладкой податливости ответных касаний.       – останешься у меня? – спрашивает синеволосая перед тем, как разойтись в очередной раз по разным сторонам балтийской с долгими взглядами и улыбками украдкой.       – не хочешь проводить выходные в одиночестве?       – возможно. у меня есть идея с марафоном новогодних серий сериалов.       – если там будет «доктор кто», я за.       рюджин смеётся и притягивает к себе, к холодной плитке затылком прислоняется и целует, так сладко и самозабвенно целует, будто они не стоят в метро посреди людей, складывает губы в улыбке.       – ради тебя добавлю. я сегодня до девяти, приезжай.       – заебись.       йеджи не может выкинуть её губы из головы весь остаток дня, витает в облаках на парах хлеще обычного и в пространстве теряется. сладкие, с привкусом ванили. йеджи думает о том, что ей хочется проводить с рюджин время не только в маршрутках от канонерского до балтийской, что ей хочется смотреть с ней глупые мыльные оперы по вечерам пятницы и целоваться с привкусом сигарет на обкусанных губах.       квартира, которую рюджин снимает, немного несуразна – обшарпанные и местами поцарапанные стены, доисторических времён мебель. уют тщетно создаётся стоящей у полуразвалившейся кровати двенадцатистрункой в коридоре и гирляндами под потолок.       – не густо, но пока я не могу позволить себе большее, – не без очевидно скользящего в голосе стыда заключает рюджин и садится на бортик ванной, зажимая губами сигарету. йеджи прислоняется бёдрами о шкафчик, скрестив напряжённые ноги, и закуривает следом.       – если не будешь тратить по двести рублей на чампан в день, обнаружишь, что с этих денег можно будет снять квартиру и не в бывшей коммуналке.       рюджин смеётся и притягивает к себе за растянутый край прежде любезно одолженной футболки, смотрит снизу вверх.       – если бы моим выбором не было лишение. я сознательно упекла себя к ебучим тараканам и грибку на плитке.       – зато в питере.       – ага. нам бы стоило снимать квартиру вместе.       – я подумаю над этим, красотка, – мурлычет йеджи и позволяет себе наклониться, по чужим пересушенным губам мазнуть своими.       йеджи лихорадит, как только рука синеволосой оказывается на её талии, дрожит предательски крупно и не может сосредоточиться на переделанной под чёрно-белое картинкой в телевизоре. хочется чужие бёдра оседлать и сорвать стоны касаниями по коже, а потом поцелуями спуститься и...       – всё окей? а то дрожишь, как осиновый лист, может, пледом укрыть? – хрипит синеволосая, приподнимаясь на локте, хмуро чужое покрасневшее лицо рассматривает.       йеджи от такого вопроса истерически в голос засмеяться хочется, мол, всё супер, я просто думала о том, какие у тебя стоны. хочешь, проверим? можешь мои тоже проверить, мне не жалко.       мутный взгляд фокусируется на вырезе, острые ключицы жадно обводит. йеджи тихо сглатывает и тянет на себя за воротник, нетерпеливо обнимая и для пущей убедительности закидывая ногу на бёдра.       – плохо грелкой работаешь, – бурчит в плечо не без улыбки. – а ты хорошо на гитаре играешь?       – ещё и пою. и стихи пишу. и вообще танцор, жнец, на дуде игрец.       – охуенно, дайте два. сыграешь мне?       рюджин усмехается, скидывая с себя чужую ногу, и поднимается с кровати, шаркает по старому паркету прочь из комнаты. возвращается с гитарой в руке, и от одного её такого вида йеджи взвыть в голос хочет.       – предупреждаю: у меня депрессивный репертуар, – посмеиваясь, синеволосая плюхается на диван, скрестив каким-то непонятным для полулежащей йеджи образом ноги, и склоняется над корпусом, пальцами по грифу водит.       – тогда я рядом, чтобы его исправить.       – громкие слова.       – ага. а ещё они подходят сюда по вайбу.       рюджин смотрит на собеседницу в упор и губу жуёт хмуро. вздохнув, она снова наклоняется над корпусом и зажимает аккорд пальцами, по струнам свободной рукой шестёркой бьёт. йеджи выпрямляется, по-турецки ноги скрещивает, с долей восхищения на чужих руках зависает. синеволосая, отыграв вступление, тихо горло прочищает и открывает рот: меня тошнит от кофе, меня тошнит от смысла, меня тошнит от тех, кто был когда-то очень близко. меня тошнит от сиг и поцелуев на прощанье, невидимый тупик, что окажется реальным. меня тошнит от слов, что режут по запястью, следы моих зубов в кровавый красят счастье. меня тошнит от жизни, ведь вещь она пустая, а может излечиться, таблетки взяв летально?..       хриплый альт надолго останется в памяти, понимает йеджи, наблюдая за тем, как рюджин с однобокой улыбкой перестаёт играть и убирает гитару в дальний угол комнаты.       – ну как тебе репертуарчик? – усмехнувшись, рюджин плюхается рядом и старательно в чужое лицо не смотрит.       – пиздец. мне грустно понимать, что ты это написала под эмоциями.       – ну... в тот момент я почти вскрылась, и этот текст был моей запиской, – вновь усмехается синеволосая, и теперь йеджи может различить в этом невербальном знаке попытку скрыть боль.       – спасибо, что ты осталась жива, – хрипит йеджи, сжимая чужую ладонь своей.       рюджин тупо промаргивается, смотря на руку йеджи, и несмело кивает.       – наверное. тогда бы я не встретила тебя и не подумала о том, что ты мой ангел-хранитель.       – я атеистка.       рюджин усмехается, и теперь йеджи слышит в этой усмешке что-то хорошее.       – я тоже. но в тот момент была готова уверовать.       йеджи задумывается, смотря в чужие глубокие глаза. задумывается и делает это без каких-либо сожалений о наступающем. система циклична: чёрный монохром обязательно разбавится серым, серый же попытается впустить в себя жизнь расцветающей весной и топчущимся на месте летом. йеджи снова закроет сессию на четвёрки какими-то уверованиями, снова напьётся с одногруппниками в баре, радуясь законченному курсу, а там и до диплома недалеко.       йеджи позволяет пустоте наполниться чем-то хорошим и цветным – таким же ярким, как волосы рюджин. позволяет пустоте наполниться рюджин и её тёплыми касаниями, и губами, скользящими по шее и выбивающими тихие-тихие всхлипы.       потому что монохром в её жизни наконец-то нарушен.