Die Geilheit

Запись от 8 декабря 1948 года Знал я лет десять назад одного простого солдата германской армии. Ничем особым он на самом деле не выделялся, я даже имени его не запомнил. Оно было каким-то чертовски банальным, как впрочем и его фамилия: родители уж точно не были аристократами, да и фантазия у них была скудна. Конечно, у него еще личико миловидное было, но тоже достаточно простое, напоминавшее о, может быть, тех хлопцах, в которых каждый месяц влюблялась моя младшая сестра, а иногда и притаскивала домой. Ещё я подметил, что он был ниже чем я, в общем всем видом выдавал в себе зеленого паренька, которому едва за восемнадцать перевалило. Я конечно сам являлся далеко не пожилым человеком, мне было всего тридцать лет и в те времена я успел повидать меньше, чем повидал потом. Однако я уже чувствовал себя слегка далеким от поколения людей, рожденных в бедовых двадцатых годах нашего едва начавшегося (и при том уже слишком богатого на события) века. То есть того поколения, к которому принадлежал этот солдатик. Странно, что меня в нем вообще тогда привлекло. Он мог бы запросто раствориться в моем сознании, как очередной фоновый персонаж моей бессмысленной жизни. Понимаете, исходя из моего опыта, такие люди обычно не отпечатывались в воспоминаниях хорошо. Даже если я виделся с ними каждый день, а если это кто-то лишь эпизодический, то и подавно. Тем не менее, при первой встрече с этим молодым человеком меня посетили мысли, которые не посещали меня никогда ранее. Даже в женской компании у меня не возникало таких мерзотных желаний, которые возникли в тот момент. Мне хотелось... Да много чего мне хотелось с ним сделать. Заглянуть ему в чистые голубые глаза, ущипнуть за румяную щеку, улыбнуться ему и поцеловать туда же, оставляя его в недоумении. Затем вежливо попросить его снять штальхельм, потрепать по светлым, напоминающим пшеничное поле волосам, наклониться к нему ближе, и, тяжело дыша, полноценно засосать его в губы. Я представлял его потным и возбужденным, молящим о продолжении, тихо постанывающим, хотя ничего такого толком еще не произошло. Как приятно было бы шептать ему на ухо всякие ласковые слова, снимая с него униформу и ощущая его эрекцию. Его плоть очень мягкая и податливая, и он едва не вскрикивает, когда я кусаю его за сосок; должно быть, этот парень еще девственник. Стараясь быть нежнее, я продолжаю ласкать его тело, но уже исключительно языком. После просьбы остановиться я бы так и поступил, ведь только бездушному человеку могло прийти в голову хоть как-то обидеть это воплощение невинности. Он слишком возбужден, и дрожащим голосом просит меня войти в него. Я смазываю пальцы слюной, и уже после первого толчка он вздрагивает и шипит, ибо бедняге непривычно. Кое-как растянув его, я расстегиваю ширинку, пока мой любимый уже обливается слюной. Да, он любит меня, безусловно любит меня, определенно хочет быть никем иным, кроме как моей сучкой, и мне сильно нравится думать об этом. Когда я вставляю в него свой член, у него появляются слёзы на глазах, но он всё равно умоляет меня трахать его жестче. Он кончает первым, и собственное семя немного попадает на его пока еще небольшой пресс; я же выбираю не вытаскивать свой член и эякулирую внутрь своего партнера. Ох, мой милый еле дышит и ощущается очень липким. Я обнимаю его, целую везде, где только можно, спрашиваю, в порядке ли он, на что получаю в ответ лишь скромный кивок. Нет, правда, как хорошо было бы его обоссать, избить с его же согласия, назвать дешевой шлюхой и не услышать возражения. Он бы на всё ответил "Jawohl, mein Herr". Наверное, ему очень нравилось быть в подчинении. Такой лояльный, и никогда он не будет стонать так, как стонал бы подо мной, никому он бы не отдавался с такой страстью, с которой отдался бы мне. Ну разве не прелесть? О боже. Так вот... Меня подобная фантазия стала мучить на примерно десятой минуте нашего милого разговора. Он рассказывал что-то про службу, некую историю из жизни, которую он считал забавной, но я прослушал. Я сидел с красными щеками и в конце концов отпросился "по важным делам", и в тот момент я ощущал себя мальчишкой в пубертатном периоде, который слишком долгое время находился рядом с симпатичной одноклассницей. Убежав в ближайшее помещение, я предался самоудовлетворению, позволив греху взять верх надо мною. Это было позорно, но еще позорнее был тот факт, что этот раз не являлся единственным таковым. Как же сильно я себя ненавидел, когда случайно снова встретил объект моих запретных воздыханий в каком-то скверике. Наши взгляды пересеклись, но я быстро отвернулся, потому что считал, что ему бы не очень сильно понравилось то, что рисовало мое подсознание. А потом я ненавидел себя уже за то что отвел свой взгляд, хотя мог бы переспросить его имя, извиниться за то что я так глупо убежал, познакомиться с ним так, как нормальные люди знакомятся с нормальными людьми. На деле я понимал, что был ему никем и пересекался с ним лишь пару раз, но, пожалуй, помечтать никогда не было вредно. Если честно, я только и делал что мечтал, думал об этом человеке и нашей возможной повторной встрече. Но она не состоялась и никогда уже не состоится. И дело было даже не в том, что я не знал его имени и имел при себе лишь маленькую фотографию, на которую иногда мастурбировал, когда ощущал себя слишком одиноким и неудовлетворенным. Я уехал из Германии в конце сорокового года. Признаться честно, уже к тому времени я чувствовал себя небезопасно в этом государстве, и мне казалось что в любой момент прийти могут и за мной. Стоит сказать, на это были свои определенные причины. Для миграции я выбрал Ирландию, в чем конечно не прогадал, ибо эта страна в итоге оказалась одним из самых безопасных мест для того времени. Несмотря на это, тревога не покидала мою душу, и когда я перечитывал свои дневники, меня охватывала горечь и тоска. Тоска по чудесной стране, которая досталась не тем людям. По моим родственникам, которым я давно уже не писал. Все эти годы я ни разу не покидал Эйре, даже после окончания войны. К 1948 году я уже успел забыть про свою давнюю глупую любовь, однако когда я снова копался среди пожелтевших бумаг, на которых чернилами были написаны мои переживания, то пришлось вспомнить. Ведь один из дневников был посвящен именно тому молодому человеку в униформе, моему желанию делать с ним неправильные вещи, а в середину была вложена та самая фотография, что столь много для меня значила. Эта фотография была всем, что у меня о нем оставалось из какой-либо информации.