Меньше знаешь - крепче спишь

                    Размокшая дорога чавкает под копытами, с веток непрерывно течёт, плащи намокли. Леви громко чихает, и с капюшона обрушивается целый водопад из капель. Едущая впереди Микаса оборачивается и недовольно ворчит:       — Опять простудился.       — Просто чихнул.       — В прошлый раз также говорил, а я потом неделю отпаивала, — закатывает она глаза.       — Отпоила же.       — Когда ты болеешь, становишься невыносимым.       — Как ты меня терпишь? — устало огрызается он, поправляя капюшон.       Лошади плетутся дальше, а Тиль Харст умилённо улыбается, прислушиваясь к перепалке. Повезло попасть в отряд к самому Леви Аккерману. А с ним ещё и его сестра, двойная удача! Они так близки, что можно только позавидовать: самому Тилю с сестрами не повезло, одна — дура рябая, вторая слишком умная. В детстве дрались так, что отец с трудом разнять мог, а сейчас едва пару слов при встрече цедят. У Аккерманов иначе, видно, какая у них тесная связь. Говорят, они особенные. Оба лучшие воины, одинаково сильные. Слушая, как капитан отвечает сестре, Тиль жалеет, что так и не стал для своих хорошим старшим братом.       Деревня выступает из серой завесы дождя унылым призраком. Капитан командует остановиться на небольшой площади, выбирает самый крепкий с виду дом и наконец объявляет привал.       Внутри сухо, хотя из углов тянет сыростью. Большая комната с печью и крохотная — за ней. Кроме стола и пары лавок в комнате больше ничего не осталось: сперва хозяева забрали, остатки растащили мародёры.       — Кирштайн и Спрингер — на вас баня, — говорит капитан, отряхивая плащ и брезгливо оглядываясь, решая, куда повесить.       — Зачем нам баня, капитан, мы и так насквозь мокрые, — стонет Жан.       — Чтобы завтра весь отряд с соплями не свалился. Блаус, Арлерт — на вас ужин. Остальные — заняться лошадьми и дровами.       — Леви, смотри, тут есть кровать! — кричит Микаса из второй комнаты. Капитан подходит, Тиль слышит приглушённое:       — Я не буду спать на этой дряни.       — Тогда будешь спать в общей комнате.       — Вытряхни матрас хотя бы. Отлично, — раздаётся протяжный звук, который слышно, наверное, в лесу, — она ещё и скрипит.       Аккерманы всегда спят вместе, и Тиль в этом находит очередное свидетельство их близости. В детстве он тоже с сёстрами в одной кровати спал, но повторять этот опыт не стал бы под страхом смерти. Впрочем, две недели, что они провели, объезжая внешнюю часть стены Мария и выискивая оставшихся титанов, ночевать в домах не приходилось. Этот — первый.       От зажжённого камина по дому расползается тепло. Жан и Конни притащили откуда-то большую бадью и долго грели на всех воду, но пока последний из отряда не искупался, капитан не разрешил садиться за стол. К простой еде Тиль привык, а Саша очень вкусно готовит. И вообще она очень даже ничего, давно бы подкатил, да рядом постоянно Конни крутится, тут, наверное, без вариантов.       — Через час отбой. — Капитан первым встаёт из-за стола, Микаса за ним. Поправляет:       — Через два.       — Через час, — с нажимом повторяет капитан.       — Через два, мы две недели нормально не спали.       — Полтора, — вздыхает капитан. — Полтора часа, и всем спать, понятно?       — Как не понять, капитан, — ухмыляется Жан. Тиль не знает, как к нему относиться. Вроде опытный солдат, скоро сам капитаном станет — ходят слухи о новых назначениях в столице. Но улыбается постоянно, как умалишённый. Особенно, когда Аккерманы пререкаться начинают. Или когда Тиль спрашивает о них что-нибудь. Пока все раскатывают мешки на полу, Конни предлагает сыграть в карты. Жан, порывшись в подсобке, с радостным криком вытаскивает две бутылки вина, по виду древнее самой деревни. Тиль пристраивается у двери в маленькую комнату — здесь уютно, от каменной стены камина волнами расходится тепло. Пить он не любит, в карты играет слабо, лучше раньше лечь спать — может, выспаться получится.       Из комнаты не доносится ни звука, только тихий шорох и приглушенный шепот, потом громкий скрип и раздражённое:       — Твою мать!       — Давай положим матрас на пол.       — И к утру мне продует поясницу.       — Я тебя согрею, не замёрзнешь.       — Ты сама как ледышка. Микаса! — капитан громко шипит. — Лучше места не нашла, где руки греть?       — Здесь всегда горячо, — невозмутимо отвечает она.       Тиль весело хмыкает: знакомо. Сколько раз сёстры грели свои ледяные ноги о его спину или засовывали ладошки подмышки?                     — Я серьёзно, — приглушённо ворчит Леви, пытаясь отодвинуться. На узком матрасе в крохотной комнате сделать это проблематично. — У меня яйца сжались.       — Я это чувствую, — хмыкает она куда-то в шею, водя по ней кончиком носа. Под тонким одеялом обоим всё ещё холодно, так она ещё и руки между ног засунула, греется, что б её.       — Почему два часа? — тихо интересуется он, неспешно поглаживая спину.       — Ты разве не соскучился? — её губы мажут куда-то под ухом, кровь постепенно нагревается.       — У нас в отряде есть новички. — Леви рывком переворачивает её на спину и ложится сверху, облокачиваясь по обе стороны от головы.       — И что? Они не знают, откуда дети берутся? — Микаса закидывает на него ногу и поправляет съехавшее одеяло.       — Будем надеяться, что знают, — шепчет Леви в приоткрытые губы. За стеной громко смеётся Саша, гул голосов то стихает и удаляется, то становится громче, заглушая тихие звуки поцелуев. Трещит свеча в углу, бросая дрожащие тени на стены.       — Что это? — Леви недовольно вскидывает голову и смотрит на небольшой синяк чуть выше правой груди.       — Тиль сегодня локтём заехал, когда по лесу маневрировали.       — Харст? — повышает голос Леви. — Напомни, чтобы завтра ему всыпал.       — Это всего лишь синяк, к утру сойдёт. Не отвлекайся.                     Задремавший было Тиль, услышав своё имя, испуганно выпрямляется. Напряжённо прислушивается, вспоминая, как и куда успел поставить синяк Микасе. На ум приходит только утренний неловкий рывок, когда трос провис, а она успела его подхватить. Кажется, он правда её ударил. Кажется, по груди. Логично, что они не будут спать в одежде, наверняка до исподнего разделись, вот капитан и увидел. По спине ползёт противный холодок — неужели капитан завтра накажет? Тревога не даёт заснуть, Тиль пытается прислушаться к разговору в комнате, но там нет ничего интересного.                     Раскинувшись на матрасе, Микаса глубоко дышит, непрестанно перебирая волосы Леви. Он весь скрыт под одеялом, только ступни торчат. Короткие, слабые, но постоянные вспышки удовольствия пронзают тело каждый раз, когда его язык особенно чувствительно проходится по клитору. Спешить им некуда, поэтому Леви нарочно растягивает наслаждение, дразня. Вводит внутрь один палец, затем второй, сгибает костяшки и начинает ритмично поглаживать, заставляя тонкие нити наслаждения сплетаться в один клубок. Пульс учащается, Микаса приподнимает бёдра, начиная дышать быстрее. Мышцы на внутренней стороне бёдер сладко покалывает, вот-вот, совсем чуть-чуть и…       Леви резко выпрямляется и начинает кашлять, как кот, пытающийся избавиться от комка шерсти. Сбросив одеяло, он высовывает язык, издаёт хрипящий звук и цокает, залезая пальцами в рот.       — Волос к нёбу прилип, — говорит недовольно.       — Когда я побрилась, ты сказал, что теперь я похожа на маленькую девочку, а ты не педофил, — недовольно говорит Микаса.       — Я повторяю себе это каждый раз, когда ложусь с тобой в кровать.       — У меня, кстати, тоже волосы к нёбу прилипают.       — Я не буду брить яйца.       — Ну конечно. Иначе мигом растеряешь мужественность. И вообще, — она привстаёт на локте и тянет волосы на затылке, — вернись к делу.                     Сегодня у Тиля вечер воспоминаний о детстве, не иначе. Волосы сестёр во рту — до сих пор коробит от этого ощущения. Правда, зачем Микасе пришлось побриться налысо, он понять не может. Может, вши завелись? Впрочем, капитан прав, лысые женщины выглядят жутко. При чём тут его яйца, Тиль понять не может, но решает, что это какая-то их шутка, понятная только двоим. Тревога постепенно стихает, накатывает дремота, и Тиль, поведя плечами, плотнее закутывается в спальник и прижимается к тёплому боку камина.                     Тяжело дыша, Микаса ритмично вскидывает бёдра в такт движениям пальцев внутри, и кусает тыльную сторону ладони. Застывает, распахнув рот, и Леви прижимается к ней губами, чувствуя бешеную пульсацию языком. Когда Микаса затихает, переставая дрожать, он медленно выпрямляется и ведёт челюстью.       — Для двухнедельного воздержания ты слишком долгая сегодня, — говорит тихо и тянется к фляжке с водой.       — Если бы не твои волосы, всё было бы гораздо быстрее.       — Если бы не твои волосы, — поправляет он, ложась сверху. В комнате давно жарко, даже душно. Кожа быстро покрывается испариной, ладони скользят по телу, повторяя все его изгибы. Передумав, Леви перекатывается на спину и смотрит на Микасу из-под ресниц. С тяжелым вздохом она садится и перекидывает через него ногу.       — Выглядит так, словно тебя заставляют, — недовольно говорит Леви, кладя руки на её бёдра.       — Ты же хотел ролевых игр. Считай, это одна из них.       — Когда я говорил об играх, я имел в виду костюм горничной, а не то, что ты будешь прыгать на мне, как будто долг выполняешь.       — Тебя возбуждают женщины в форме? — мурлычет Микаса, обхватывая его член и медленно на него опускаясь.       — Не все. И не в любой, — приглушённо выдыхает он, когда она начинает двигать тазом, крепко держась за его руки, сплетая пальцы.       — Значит, горничная? А как насчёт булочницы? — Микаса начинает приподниматься и опускаться, задавая ритм. Леви не двигается, позволяя ей вести, неотрывно смотрит, как колышутся её груди и выгибается шея, очерчивая контур хрящей.       — Булочницы меня не возбуждают, — хрипло отвечает Леви, начиная приподнимать бёдра, чтобы толкнуться сильнее.       — Тогда, может, зеленщица? — она ускоряется, откидывая голову назад.       — Может, просто заткнёшься уже? — Леви перехватывает её за талию и укладывает на себя, крепко удерживая.       — А если не замолчу, что, накажешь?                     В наступившей тишине вопрос Микасы звучит отчётливо и громко. Последовавший за ним звонкий шлепок и приглушённый стон заставляют всех переглянуться. Жан вздыхает, смотрит на сидящего в углу Ханса — очередного новичка, и говорит:       — Ханс, что ты там про песни своей деревни рассказывал?       — Я? Ну-у…       — Пой.       — Но я не хочу.       — Пой, иначе первым заступишь на дежурство.       — Я и так первым заступаю, — ворчит Ханс и нехотя начинает петь.       — И часто он её наказывает? — шепчет Тиль, наклонившись к Конни.       — Когда как, — пожимает плечами Конни, не отрываясь от игры.       — И что, никто не вмешивается? — Тиль округляет глаза. Нет, он конечно не прочь был бы всыпать сёстрам по первое число, но бить женщин — это как-то… Нехорошо. Хотя капитан справедлив и точно никогда не стал бы поднимать руку на Микасу без причины. Может, она так сильно мешает ему спать?       — Вмешиваться? — хмыкает Конни. — Мы что, на извращенцев похожи?       При чём тут извращенцы, Тиль не понимает. Продолжает напряженно прислушиваться к усиливающимся шлепкам и стонам, которые становятся болезненней и глубже и порой перекрывают голос Ханса. Щёки полыхают, кулаки сжимаются, но Тиль смотрит на остальных и боится. Мало ли, как накажет его капитан, если он влезет не в своё дело?                     Леви крепко упирается пятками в пол, размашисто вбиваясь в Микасу. Она молчит, только приглушённо всхлипывает, дрожа. Утыкается в подушку у его виска, жарко дышит на ухо, когда мышцы внутри начинают судорожно сокращаться. Ладони неторопливо скользят по её спине, Леви ждёт, пока Микаса окончательно расслабится, и снимает её с себя. Микаса тут же становится на колени и задирает повыше зад.       — Всегда бы была такой покладистой, — довольно говорит он, примеряется, помогая себе рукой, и с размаху засаживает до основания. Микаса коротко вскрикивает, в комнате Ханс начинает петь новую песню и, по настоятельной просьбе Жана, громче.       — Тише, — шипит Леви, выходя почти до конца и резко врываясь. — Там есть вчерашние дети.       — Плевать, — стонет Микаса, упираясь в согнутые локти лбом. — Так хорошо… Л-леви… та-ак-хх.       Леви вдруг резко останавливается и раздражённо шипит. Микаса поворачивает голову, смотрит затуманенным, шальным взглядом.       — Я буду молчать, — шепчет дрожащим голосом. — Только не останавливайся.       — Подожди, — цедит он, потирая икру. — Ногу судорогой свело.       Микаса хихикает, утыкаясь в руки. Сквозь смех слышится тихое:       — Старикашка-педофил.       Но смех моментально обрывается, превращаясь в задушенные стоны, когда Леви начинает долбить так, что мошонка хлопает по промежности. Сминает груди, поднимает Микасу на себя, прижимает спину к груди, шумно дыша. Микаса закидывает руку за его голову, вслепую находит губы, сплетает язык с языком, не успевая поцеловать по-настоящему, просто касаясь. Леви теребит клитор, распаляя сильнее, и вдруг засовывает палец внутрь, прижимая к стенке, не переставая толкаться. Микаса распахивает глаза, её рвёт на лоскуты от ощущения наполненности и запредельного наслаждения. Второй рукой Леви крепко зажимает ей рот и сам утыкается в плечо, вбирая кожу широко раскрытым ртом. Они затихают, по-прежнему крепко сцепленные друг с другом. Нехотя открывают глаза и долго, со вкусом целуются. Уложив Микасу перед собой, Леви обнимает её, притягивает к себе и шепчет:       — Почему ты всегда такая болтливая? Днём молчишь, ночью словесный понос открывается.       — Не знаю. Может, это нервное? — хмыкает она.       — Нервное? Ты каждый раз нервничаешь перед сексом?       — Ладно. Просто мне нравится, когда ты злишься.       — Просто скажи, что тебе нравится грубый секс, этого будет достаточно.       — Мне нравится разный секс. По настроению. Сегодня было настроение тебя завести.       — Я бы и так завёлся.       — После твоих разговоров про больную поясницу я не была уверена.       — Всё-таки считаешь меня старым?       — Ну, — тянет Микаса. Тихо хихикает, когда Леви легонько кусает в плечо. — Ладно, сегодня ты точно не старый. Хотя судороги… серьёзно? Когда вернёмся, пройдёшь обследование в столице.       — Тебе что, никогда ноги судорогой не сводило? Не собираюсь я к этим коновалам.       — Даже ради меня?       — Тем более ради тебя. Слишком сильно ты любишь меня лечить. Кстати, что насчёт халата медсестры?       Микаса плавно перекатывается на спину. Кончиками пальцев ведёт по линии его челюсти, поднимается к виску, убирает упавшие на ресницы пряди волос.       — Признайся, что ты болеешь так часто только для того, чтобы уговорить меня поиграть в медсестру.       — Я не часто болею. За год только три раза было.       — И сегодня чихнул.       — Просто чихнул.       — Может, это повод навестить лазарет, капитан Аккерман? Что насчёт одной неотложной процедуры, без которой вы не сможете жить, когда мы вернёмся в замок? Договорюсь с Ханджи, попрошу у неё ключи и халат.       Леви гладит её живот, нежно сжимает кожу и ведёт ладонь вверх, по рёбрам. Следит за своей рукой, не отрываясь, шепчет:       — Может, проведёшь часть процедуры сейчас? Я всё-таки чихаю.       — Только один раз чихнул.       — Тебе что, плевать на моё здоровье?       Взгляды встречаются, в одном предвкушение, в другом — обещание. Микаса томно улыбается и тянет его к себе. Оттягивает нижнюю губу, проводит по ней языком и влажно целует. Леви проталкивает колено между её ног, разводит их в стороны и опускает руку вниз, но Микаса легонько шлёпает и переворачивает его на спину.       — Нет, капитан, вы пришли на процедуры, так что прошу не мешать.       С короткими поцелуями она спускается по его груди вниз, прикусывает выступающие косточки и облизывает начинающий подниматься член. Леви низко мычит, когда язык начинает кружить вокруг головки, и Микаса тут же поднимает голову.       — Тише, капитан. У нас полный дом вчерашних детей.                     В комнате тихо. Трещат дрова в камине, слышно, как хлопает себя по плечам Ханс за дверью, пытаясь согреться. Тиль просыпается с желанием отлить, тихо поднимается, чтобы никого не потревожить, и недоуменно хмурится, прислушиваясь.       Шорохи, влажные звуки поцелуев, глухие шлепки, с которыми соприкасаются тела, и тихие, едва различимые стоны. Понимание обрушивается горячей волной, воспламеняя уши и шею. Тиль вспоминает всё и сразу: насмешки Жана и Конни, удивление Армина, когда сказал, что капитан и Микаса идеальные брат и сестра, хитрую улыбку Саши. Косится на дверь, за которой явно очень стараются не шуметь, и выбирается наружу. Становится рядом с Хансом, отливает в дождь.       — Слушай, как считаешь, почему капитан и Микаса спят в одной комнате? Думаешь, это нормально?       — Что нормально? Что они трахаются?       — Так ты знал?!       — А ты что, с луны упал? Это все знают.       Тиль не хочет возвращаться. Сменив Ханса, он стоит, смотрит в темноту и думает, что со своими сёстрами точно не стал бы спать. И наверное, брат он всё же неплохой. Надо навестить сестёр, когда вернётся.