О кошечках и хомячках.

      Если, выйдя из дома, на тротуаре вы невольно замечали господина Гафкина, то будьте уверены, вы никогда не увидите рядом с ним господина Хомячкова. Если, прогуливаясь по улице, шлёпая сапогами по лужам, вы видели господина Кошкина, то вас не удивит то, что рядом с ним не слышно баса господина Гафкина. Если вам в солнечный день или ненастную погоду повстречается господин Хомячков, то господина Кошкина вы уже не встретите.

I. Спор.

      Господин Хомячков юлил по комнате, пытаясь собраться с мыслями: «Сегодня десятый день со смерти моей матери. Боюсь, что моя тётушка была слишком эмоциональна на поминках, стоит мне её навестить. Моё недавнее письмо со столь грустным известием подняло старушку с её любимого кресла, заставив забыть о старческой хромоте, стоит ли мне за него извиняться? Да и с чего начать разговор? Мне в голову ничего не лезет кроме её заплаканного лица.… Знаю, меня не держит моя маленькая комнатушка со своей теснотой, хоть она мне и мила, но возможно стоит переселиться к ней, на время».       Свет городского фонаря подле недорогой двухэтажной гостиницы неприятно жег глаза. Тяжелые сомнения терзали неспокойную душу, заставляя усомниться в странном для него решении переехать. Мышцы ныли из-за нелегкой поклажи, пытаясь вернуть их хозяина домой. Дверь жутко заскрипела, тусклый свет свечи ненадолго осветил улицу. У стойки стоял тучный господин и увлеченно спорил с хозяином заведения. Бас тряс комнату, а топот ног посетителя усиливал тряску. Под ударами кулака пыхтел стол. Вся комната была заполнена пылевым облаком. Хомячков с трудом смог перебросить вещи через высокий порог у двери. Весь красный от гнева и смеха хозяин посмотрел на столь же бардовое лицо пришельца. Вид гостя нельзя назвать опрятным: бедный жилет, под которым была видна пожелтевшая рубашка, плотно облегал худенькое тело, полосатые штаны были заплатаны, а на начищенных туфлях засохла грязь. Зрелище разочаровало его.       - Подожди, Гафкин, умерь пыл. Пред нами еще один будущий постоялец нашего заведения, – сказал хозяин, обращаясь к тучному господину. К Хомячкову - Поставьте сумочки, вижу, руки у вас дрожат. Ух, пыль, то какая поднялась, вот теперь вы хоть на человека стали похожи, когда кровь от лица отлила, – он недовольно скорчился. Пред ним был юнец: пушок под носом и на подбородке, ровно подстриженная прическа напоминала коричневую шапочку, нос был с горбинкой, а глаза сверкали крыжовником, - ягодка, присаживайся – учтиво начал хозяин, отодвигая стул, - Ты к кому, ягодка?       - Хомячков, – протянув руку, сказал юный посетитель, - пришел к своей тетушке. Она очень эмоциональна....       - Хорошо-с, хорошо-с, ягодка, познакомься, рекомендую-с, Гафкин, а я буду-с Кошкин, - прошипел господин.       Кошкин был для начала льстец, а уж потом злостный критик и ненавистник иного мнения. Изучал людей одни взглядом и это ему хватало. Любил перебить того, кто, по его мнению, не достоин долгого разговора с ним. Руку, данную ему Хомячковым, он не пожал, а когда услышал о том, что его посетитель лишь прихожий к своей тетушке, его улыбка поубавила сахару.       - Господин Кошкин, могли бы вы показать мне ее комнату?       - 201, вам по левому коридору, на лестницу и первая дверь будет та, что вам нужна, – Кошкин повернулся к Гафкину и непринужденно продолжил разговор. Хомячков опешил, но оставив вещи у входа, пошел по указанному пути. Выйдя из прихожей, он выдохнул, пыльный воздух больше его не душил.       Скрипя туфлями по коричневой лестнице, казавшейся мягкой из-за краски, нанесенной в несколько слоев, Хомячков поднялся на второй этаж заведенья. Вновь окно, на стекле белая бумажка: «НЕ ОТКРЫВАТЬ». На подоконнике лежали куски облупившейся краски. Угол коридора, около 202 комнаты, стал убежищем для стеклянных бутылок из-под пива. На каждой из этикеток красовалась полуголая женщина с большими грудями и в легком синем халате. В конце коридора весел карикатурный плакат с рекурсией: мужчина с сигарой в зубах, в белой майке, в синих трусах удивленно указывал большим пальцем на плакат, на котором снова был он.       Как и сказал Господин Кошкин, 201 комната была сразу у лестницы. Хомячков зализал волосы на бок, похлопал себя по щекам, смело выдохнул и только после этого обряда постучал в дверь. Тетя, неспешно перебирая ногами, сняла цепочку и открыла деревянную дверь. Лицо Хомячкова расплылось в улыбке, но, тут же, эта гримаса дрогнула, видя распухшее от слез лицо тети. Она стояла перед ним в легком домашнем халате, под которым была яркая желтая майка.       - Дорогой, ты? Отчего так поздно, да и с чего такой нежданный визит? – она откинула рукав на кулак и вытерла слезы со щек.       - Я, тетенька, вот к вам зачем, я-с… – Хомячков запнулся, вспоминая Кошкина, – Я вас люблю и не намерен оставлять вас в таком состоянии. Вас.… За вами следует ухаживать и сочувствовать нашей общей потере, я переезжаю к вам.       Хомячков закончил сложную для него речь и начал рукой с силой растирать лоб. Тетин взгляд застыл на его лице. Два раза успела подняться ее грудь, прежде чем дыхание сбилось, а из глаз потекли редкие слезы. Хомячков выставил вперед руки для того, чтобы поддержать ослабевшую родственницу, потом повернул их чуть иначе, пододвинул чуть дальше левую, видимо примиряясь. Тетушка облокотилась на красное кресло, села на один подлокотник и упала спиной на второй. Всё ещё не зная, как подойти к ней, Хомячков бросил попытку подхватить ее и, превратив этот фарс с руками в танец, закрыл дверь на цепочку.       Бросив взгляд на дрожащую тетю, обреченно вздохнув, Хомячков окинул взглядом комнату. За красным креслом с тетей стоял маленький шкап из темного дерева, как одноногий пират он покоился на стопке книг. На шкапу лежала коробка с теплыми вещами. Среди них была шапка Хомячкова, которую он носил в детстве. На желтой помпоне засохла весенняя грязь. За шкапом, уже в углу комнаты, стояла груда коробок, видимо пришедших от матери. Стена поворачивала и превращалась в полуостров из ярко покрашенного красного дерева. Он играл роль стола. За ним и перед ним стояли табуретки. Груда немытых тарелок и стаканов выглядывала из раковины. «Елка» из сковородок на плите была столь же неприятна. Над ними висели шкафчики с посудой и медициной. Посредине комнаты между двумя несущими колоннами, к одной из которых примыкал полуостров, лежал белый коврик. На другой колонне, на гвозде весел горшок с дорогой орхидеей. Напротив него, его трудно было заметить сразу, был уголок отдыха: еще одно красное кресло, стеллаж с книгами и окно с видом на улицу. Перед стеллажом, за дверью стояла вешалка. Может быть, если бы на весь этот интерьер не легла тоска по умершей, то комната имела бы приемлемый вид, но сейчас от всего этого мусора, пыли, беспорядка у Хомячкова болела голова.       Болит голова и у рассказчика, поэтому он, избегая описания того, как Хомячков успокаивал свою тетушку, как после они поужинали и легли спать, перейдет к следующему дню.

II. Трусость.

      День начался с крика.       - Мышь! – серое создание пробежало от коробок с вещами к красному креслу у окна, споткнувшись об белый ковер и тем самым выдав свое присутствие. Тетя угрожающе стояла над местом исчезновения грызуна, в руках у нее была кухонная тряпка. Хомячков вскочил с разложенного кресла у двери, отбросил простыню, которая служила одеялом, и подбежал к тете. Они переглянулись, подготовились к атаке. За креслом у окна все слышалось шуршание. Тетя открыла окно, а Хомячков положил руки на спинку мышиного убежища. На счет три Хомячков дернул, тетя кинулась на серую тварь с полотенцем, схватила и выкинула грызуна на улицу. Комната 201 была спасена. На завтрак был омлет: молоко с яйцами и хлебом. После убрали простыни с кресел. Выйдя из комнаты, Хомячков нашел возле двери свои вещи. На клочке газеты, заткнутом за веревки стягивающие чемоданы, были выцарапаны слова:       «Ягодка, здесь не дорогой французский отель, прошу, больше не бросай свои вещи у стойки Кошкин».       Хомячков взял чемоданы и занес их в комнату. Открыв один, он увидел свою щеку и пасту, осознал, что утром он не умывался и, обвинив в этом мышь, направился к умывальнику. Гора посуды, как Альпы ограждают сапог Италии, ограждала подходы к источнику воды. Осторожно проскочив к умывальнику, Хомячков огляделся, хребты утвари вызвали прошедшую вчера головную боль. Стоило убраться и начать уборку с этого самого места было лучшей идеей. Нырнув в глубины фарфора и жести, Хомячков нашел дорогую иноземную «губку». Вооружившись, он приступил к работе. Кругом поднялось мыльное облако.       Не разбив яйца, яичницу не приготовишь. Пару тарелок улетело в мусорку, но фарфоровые леса пали под «губкой»-топором. Поляна перед умывальником показала грязные выложенные плиткой полы. Да, работы хватало. Закинув крючок в начатом деле, Хомячков бросил его, отвлекшись на мирские дела. Зубы заскрипели, чайник закипел, вытащенное из глубины шкапа радио запело: «Обо всем, что было на планете Ты читаешь в утренней газете…»       Начало дня – солнце появившись на горизонте бросило свои первые лучи в комнату. Проявившаяся пыль медленно оседала.       Чай был выпит в одиночестве. Пока Хомячков разгребал завал на кухне, он совсем позабыл про свою тетушку, и она упорхнула в магазин через дорогу. К чаю прекрасно подошли сухари, что лежали в плетенной корзинке на столе. Убрав крошки со стола в карман, Хомячков порыскав по углам нашел алюминиевый таз, набрал воды, порвал на тряпки ветошь, найденную в одной из коробок… Не хватало только швабры! «Но ее наверняка можно найти в подсобке у Кошкина» – подумал Хомячков. Спустившись по лестнице, днем она выглядела еще безобразнее – по углам ступеней забились окурки, он подошел к стойке, но не обнаружив никого решил осмотреться.       Перед входом лежал полосатый ковер. Сразу справа от него была стойка регистрации. На ней стояли плетенная продолговатая пустая корзинка и пепельница. Рядом с последней лежали спички. За стойкой Хомячков заметил чемоданчик, значит, Кошкин наверняка в гостинице. Шкафы позади стойки были полны закрытых коробок, в них хранится постельное белье и граненные стаканы. Напротив стойки находились занавешенная шторами ниша и дверь. Видимо там должен был располагаться гардероб. Да, а вот над ним и соответствующая надпись, правда, слегка бледноватая, значит, давняя. После стойки коридор поворачивал направо, оттуда Хомячков пришел, там была лестница. Прямо по коридору была дверь. «Подсобка», – решил Хомячков и постучал в нее. Затем прислушался, за дверью что-то отмечали.       Кошкин выглянул с недовольно сморщенным лицом. Хомячков своим растерянным видом вернул ему привычную довольную гримасу. Уголки рта подползли чуть ли не к ушам, оголив желтые зубы. Кончик носа наклонился, глаза прищурились.       – Ягодка, какая встреча! Доброе утро, утро доброе! У нас тут свадебка, ягодка, а все гости только тебя и ждут, и вот, ты, как гром среди ясного неба, тут. Какая удача, ягодка! Сейчас я тебя со всеми познакомлю, – Кошкин под руку завел Хомячкова в потемки. Лишь глаза обоих привыкли к свету, Кошкин устремился к началу стола, где сидела в белом одеянии, как призрак, невеста, а рядом возвышался теперь ее мужчина довольно похожий на Гафкина, – познакомься, ягодка, Струсихина Игнатия Павловна, рядом знакомый тебе Гафкин Лев Павлович. Справа от невесты Кошкина Лилия Степановна, моя двоюродная сестра, здесь выступает свидетельницей, слева от мужа моё место, но по нашей долгой дружбе, – слово «долгой» он произнес с особым трепетом, как будто давно знает Хомячкова, – оно твоё, я усидеть не могу. Видишь того пухленького мужичка с длинными усами, закрученными вверх? – Кошкин указал пальцем на большую бочку, расплывшуюся как свеча под влиянием паров кальяна. Где-то из глубины жира показались два стручка усов, – Медвеедов Борис Данилович, наш городской управитель, важная персона! Крайне рекомендую. Оба подошли к нему, Медвеедов важно крякнул и протянул к Хомячкову рюмку красного на вид неизвестного алкоголя. Хомячков помявшись взял, подумал: «Ну нельзя же отказать!», и чокнувшись за здоровье залпом выпил. Горло обожгло, Хомячков покраснел до ушей, а Медвеедов лишь рассмеялся.       – Ягодка, посмотри, напротив сидит милая госпожа, – глаза Кошкина в довольстве уменьшились, – Кошкина Агата Дмитриевна, моя дочь, – взгляд отца устремился на юное, покрасневшее от алкоголя и смущения такого знакомства лицо Хомячкова. Хомячков потупил глаза. Из-под широкой шляпы с свисающей вуалью выглядывало маленькое сморщенное личико. Аккуратный носик был вздернут вверх, зеленые глаза прижаты к друг другу, алые губки сжаты «уточкой». На больших ушах свисали золотые, блестящие красным огнем, серьги. Волосы запутаны в шишку и приколоты блестящими серебром шпильками. Массивное платье укрывало пухленькое, как будто детское тельце. Подавать со взбитыми сливками.       Красный как рак жених под блестящие радостью глаза отца подошел к Агате Дмитриевне. Она застыла в полуповороте сделав отцовскую довольную гримасу оттопырив ухо, приказ «Говори».       Оставим молодым их душеизлияния им. Скажу лишь, что Хомячкову удалось заинтересовать Агату. Та, играючи согласилась поддержать отношения с любовником, высказал поддержку и отец Кошкин.       Шатаясь, Хомячков вышел из комнаты полной красных морд. На пушке под носом остался пьянящий ягодный сок. В коридоре никого не было. Вспомнив зачем он шел, Хомячков решил не возвращаться, а походить по соседям, поискать недостающий инструмент. Сделав шаг, еще два Хомячкова повалил на пол дурман. Конечности его не слушались, и он был похож на большого кожаного осьминога. Сделав движение, стоящее ему больших усилий, он поднялся на ноги. Нащупав опору на стене, Хомячков повернул за угол. Проход до лестницы казался ему непреодолимым. Собрав себя в один набухший из-за алкоголя комок, Хомячков проскользнул по стене до перил. Поднялся по танцующим в глазах ступеням. Зашел в свой номер и упал на диван у двери.       К вечеру его растолкала встревоженная тетя. Открыв опухшие глаза Хомячков, начал наблюдать парад или какое-то другое выступление, может быть даже цирк, черных пятен. Протерев рукавом рубахи два красных угля, вместо глаз. Совсем другой казалась тетушка, но вновь красное лицо, которое вчера вечером видел Хомячков напомнило ему родственницу. Отекшее промокшее оно нависло над синим от алкоголя носом Хомячкова, и тетушка начала свою жалобную трель:       – Степаша, – обратилась она к Хомячкову по имени, – сосед, Струсихин, вышел и… – тетенька запнулась вглядевшись в кислое от ягодного сока лицо Хомячкова, – он вновь, как вчера, как всегда, в пьяном состоянии, – «состояние» отчего-то у нее пропелось, – решился свататься ко мне, при живой жене то! Степушка, защити.       Реакция в Хомячкове произошла быстро, алкоголь смешался с обидой. Взъерошенный как был он вылетел из комнаты в коридор. Редкий гость оставил свою дверь открытой после свадьбы внизу и света там не было. Пробежав взад и вперед, Хомячков понял, что не знает и номера комнаты этого Струсихина. Выход был один идти к Кошкину.       Кошкин еле стоял за стойкой и лениво потягивался, чтобы совсем не уснуть. Вид запуганного и озверевшего Хомячкова испугал его, но по своему обыкновению он не дрогнул.       – Господин Кошкин, я требую от вас содействия, – всматриваясь в каждый мускул Кошкинского существа, сказал Хомячков, – один из ваших постояльцев…       – Один из ваших соседей, – поправил Кошкин.       – … зло обошелся с моей тетушкой! Некто Струсихин, – мимолетное просветление принесло воспоминание о гостье на свадьбе с такой же фамилией, – повел себя крайне пошло! Требую от вас помощи в конфликте произошедшем в вашем отеле.       – Ягодка, Струсихин, и тут я с тобой согласен, пошляк, но стоит ли доводить дело до драки, а как я вижу по твоему лицу, ты к этому готов, – тут Кошкин перемигнул глазами, как будто внутри у него сработал рубильник, сигналящий о выведенной совершенной мысли, – я согласен пойти с тобой, на одном условии – говорить буду я.       Кошкин выполз из-за стойки, и они с Хомячковым шатаясь поплелись к лестнице наверх.       Воспользовавшись моментом, хочу исправится перед моим читателем и предоставить вам описание внешности Кошкина. Ростом Дмитрий Леонович вышел небольшого, примерно метра полтора с хвостиком. Этим хвостиком он умело затыкал других низких людей и округлял себя до двух. Имел небольшое зажиточное пузико, покрытое такой же малочисленной растительностью. На голове содержал строгий непоколебимый зачес направо. Одет был по своей служебной норме – чистый халатик, накинутый на сюртук с белоснежной рубашкой и выглаженные брючки. До блеска начищенные туфли, скрипевшие при каждом шаге, завершали его образ и подчеркивали его любимое выражение «Обувь – лицо мужчины». Лицо у него было соответственно натерто до прыщей душистым мылом. Под носом красовались гусарские пижонские усики. Глаза были гнилого болотистого цвета, вроде коричневого, но все же с зеленцой.       Еще раз перемигнув глазами, как только они поднялись, Кошкин пересек коридор и неловко постучал в дверь 202 номера. Послышались вялые влачащиеся шаги и дверь открыла покрытая потекшей тушью и бурой помадой младшая Струсихина.       – А вам, собственно, кого надо-то? Вы из гостей? – икая нечленораздельно протянула она, увидев сначала Хомячкова, а затем Кошкина.       – Отца вашего. Я брат Лилии Степановны, вашей подруги… Мне бы хотелось увидеть вашего папеньку, – повторил Кошкин, когда увидел удивленный взгляд невестки. Она, промычав в ответ, исчезла в ближайшей комнате, но тут же вернулась.       – Проходите, папенька вам будет рад, – с улыбкой проговорила она, протаскивая гостей в столовую, но тут же сбросив ее нашептала:       – Воздержитесь от долгих посиделок и от алкоголя воздержитесь, – дополнила она и вскинув гордо голову, показала ведь кто тут главный, удалилась.       В маленькой неудобной комнатушке за столом на трех с половиной ножках сидели на облезлых кожаных диванах Гафкин и Струсихин старший. Свадьба продолжалась даже после официальной части. На столе стояла банка засоленных арбузов, вишневая наливка, тарелка с квашенной капустой, остатки винограда, недопитый графин с компотом, перевернутая солонка, разделочная доска с салом и чесноком, костлявый остов курицы и две стопки.       – Павел Борисович, здравствуйте, с женихом вас! – сказал Кошкин и забарабанил пальцами себе по животу.       – Здравствуем, Дмитрий Леонович, за жениха спасибо, добрый оказался мужчина Лев Павлович.       – Уже здоровались, – кисло пробубнил Гафкин. Этот большой грузный мужчина на удивление умело помещался в то узкое пространство между столом и диваном. На нем был свадебный костюм с отстегнутой верхней пуговицей у рубахи. Приглядевшись, Хомячков понял, что она была у него оторвана.       В комнате шумело радио неспособное за неимением должного настройщика поймать ни одну волну. Кнопкой выключения в этом случае служило полотенце, накрывавшее динамик с надеждой на утрату звука. Из окна в соседней комнате за тонкой фанерой слышался гогот детворы. Оттуда же исходило шипение утюга.       – Присядь-ка, дружище, – сказал заикавшийся Струсихин.       – С радостью друг, – Кошкин сел на табуретку у входа, Хомячков остался стоять в дверном проеме, – ты вот скажи – Нет-нет, не надо больше, прошу, – начал причитать Кошкин при виде граненного стакана, – какого твое отношение к женщинам? Струсихин оскорбленно убрал стакан в сторону, потом сложив пальцы в замок и положив две толстые волосатые сардельки на стол с укором посмотрел сначала на Кошкина, затем на Хомячкова.       – Черт его возьми, да он же приставал к моей тетушке, как можно так обходительно с ним разговаривать? – воскликнул опешивший Хомячков, который к этому моменту уже был как помидор с головы до пят. Может быть так у него изливалось чувство стыда, а может злости. Кошкин кинул оскорбленный и полный злости взгляд на «ягодку», которая пошла поперек его слова. Гафкин резко подскочил и схватив за ворот рубахи зятя закричал:       – Ты подлец, – он дышал тяжело от переполнявшей его злобы и слова его выходили прерываясь на глубокие вздохи, – ты посмел… при живой-то жене… блудник… да бабник, вот и все мое мнение о тебе, – закончил он и сплюнув на крашенный в бурый цвет деревянный пол, широкими медвежьим шагом, собирая широкими плечами вещи с полочек, исчез с жутким хлопком двери. Павел Борисович сидел, дрожа как банный лист. Кажется, на голове его прорезались пару новых седых волос. Такие люди как он не привыкают к крикам в их адрес из-за мягкости окружающего их мира, им все кажется данностью, а тут женишок его дочурки назвал его «подлецом», непомерная наглость!       Кошкин и Хомячков переглянулись и, казалось, удовлетворенные грозой, павшей на голову распутника, вышли из комнаты 202. Гафкин стоял у окна и внимательно и с нескрываемой злобой вчитывался в надпись «НЕ ОТКРЫВАТЬ». Услышав скрип двери за спиной, он обернулся и кинул презрительный взгляд на двоих женских правозащитников.       – Ты трус, – сказал он, обвинительно показав пальцем на Хомячкова, – а ты подхалим и слюнтяй, – на Кошкина, – как можно так пресмыкаться перед людьми, ставя все дальше в угол свои интересы? Вы не можете понять, что люди плевать хотели на ваше о них мнение и плюют на ваше близкое или далекое знакомство. Сегодня вы встретили по дороге пьяницу, а завтра уже пьете с ним на брудершафт. Вчерашний закадычный друг нынче вас закладывает за место на унылой работе. Жизнь излишне случайна и непредсказуема, вроде горной реки, ей не достает каменной преграды, дамб и заслонов, которые она бы не сносила. Зачем растрачивать себя на окружающих? Ведь каждый из них при удобном случае откажет вам в подмоге. Научитесь самостоятельности и сами отстаивайте свои интересы через силу. Прямолинейности вам не достает, сказать прямо вы не умеете, все закручиваете и заворачиваете свои мысли в бараний рог. Красиво, витиевато, но походит на резонерство, вас не попробуют понять. Лишь только желания в разговоре могут укрепить ваше положение.       Гафкин отвернулся к окну и тяжко вздохнув достал из грудного кармана платок, отер лоб.

III. Триумф Кошкина.

      Прошел месяц. Приятное щебетание молодых – Агаты Дмитриевны и Степана Хомячкова – заставляло отца все больше и больше надеяться на их счастливый брак. Когда по утру постояльцами гостиницы были замечены листья на карнизе, Хомячков проснувшись решился на отчаянный шаг, столь ожидаемый и такой ответственный для всех господ и дам, – женитьба. Излишне объяснять читателю как важно в нашем обществе отдать часть любовного мирка государству, а другую часть религии и оставить в семье лишь склоки и ссоры. Венчание перед Богом обещало слить их души воедино, для того чтобы избавить рай от перенаселения. Государство же не могло существовать без института семьи, поскольку люди еще дети и не способны быть чем-то иным для такой взрослой структуры как Государство.       Щебет птиц и листопад за окном подогревали пыл Хомячкова. Огонь плиты и кипящее масло подогревали утреннее яйцо. Сев обедать в одиночестве, тетушка, совершенно оправившись убегала все дальше от гостиницы и вот совсем потерялась у одной из подруг, Хомячков посчитал отличным решением прочесть сырую газету на пустой желудок. Уж сколько говорено о вреде чтения за столом, впрочем, вредить себе – любимое занятие влюбленных.       Чистота соблюдаемая и поддерживаемая Хомячковым весь месяц подчеркивала для Кошкиной серьезность ее партнера и Хомячков делал н этом акцент все ярче и ярче. Шкапы освободились от пустых коробок, ненужные вещи исчезли в нужных местах, ножка вернулась на место книг. Чистоплотные мигрени больше не мучали изнеможденный амуром разум Хомячкова. Правда, были и минусы, дорогущая губка для посуды была истерта до конца, и теперь приходилось лишь замачивать посуду в щелочной воде, что Хомячков после завтрака и сделал.       Одевшись примерным любовником – новая белая рубаха, брюки заменили полосатые штаны, а жилет вовсе исчез за ненадобностью – Хомячков посмотревшись в появившееся за месяц зеркало вышел из комнаты. Коридор гостиницы все также оставался затухающим местом. Из изменений: бутылки возле 202 начали вырастать в пирамиды, номер у 201 теперь был ярче чем у остальных комнат. Ах, да, конечно, спешу огорчить, плакат с рекурсией сняли, на его месте теперь была пустая доска для объявлений.       Лестница вниз и дверь налево – ежедневное паломничество нашего романтика. Голубятня расположилось в закрытом ото всех гардеробе, который новоиспеченная пара все мечтала отреставрировать. Внутри были убраны к дальней стене вешалки и принесен большой диван. Линолеум вот постелили.       Агаты Дмитриевной в комнате не было. Наивный любовник улегся на диван и навеянный утренней усталостью сон покрыл его ожидание. Его плеча коснулся кто-то другой, это Хомячков понял сразу. Под другим он имел ввиду именно не-Агату. Под грузом закрытых век его обоняние работало сильнее и большей частью он понимал, что рядом есть он, но ее не было. Глаза открылись над Хомячковым нависал Кошкин. Под его всегда тусклыми глазами сегодня были большие синие круги. Увидев движение, он притаился на краю дивана, ожидая от Хомячкова покорного подъёма с бока.       – Зятек, – я ведь вскоре намерен называть тебя именно так – я вижу тебе нравится моя Агата, я намерен вас обвенчать, ты слышишь, сонная тетеря?       Хомячков сел рядом с «тестем».       – Где Агата? – вопрос, стоявший для него первее остальных.       – Ей не здоровилось вчера вечером, и мы не стали ее будить, – на этих словах привычная хищная улыбочка сползла с лица, – лучше давай поговорил о твоем капитале, дружок. Ведь ты еще студент, и не близок день, когда тебе придется «послужить». Я вот хочу отойти от дел, мое заведенье пропускает через себя слишком много людских отбросов и мерзавцев, не долог час, когда придется столкнуться с силами, что собьют меня, – Кошкин утер воображаемую слезу, слезу хозяина радеющего за благо своего заведения, – заведение останется сироткой. А тут еще и тот важный факт играет, что зараза-жизнь не додала мне наследничка.       На секунду в зеленых глаза Хомячкова блеснула жадная жилка, но она тут же разлилась и исчезла незаметно для него. Кошкин, напротив, приметил неосторожность своего собеседника и заиграл жалостью еще сильнее:       – Отцу даже небольшого семейства должен быть покой. Ну нету кровинушки, что была бы под рукой. Потеряна молодость.       – Отец! – вновь блеснуло желание в глазах у юнца.       – Примешься? Ох, и как приятно видеть родного человека в своем зятьке, – излишне говорить, как наигрывали оркестры в душе у Кошкина, казалось, в этом театре не осталось места для слушателя.       Ловким движением руки из-за пазухи халата появился соответствующий листок. Де-юре было подтверждена передача собственности, что Кошкину и надо было сделать. Не рассказал он только о крупной финансовой дыре, что уже давно поглотила весь отель. Бездна банкротства подаренная вовремя спасла шею Кошкина, но угрожала шее Хомячкова. Уж не знаю, как давно открылась эта рана в бюджете, но бледность лица Кошкина незамеченная Хомячковым показывала всю плачевность ситуации.

IV. Голгофа подлеца.

      Первейшее приготовление перед концом – гудок поезда. Последние деньги, взятые под залог отеля, пошли на побег, что должен был свершиться прямо сейчас. Кошкин стоял на пироне щурился от яркого солнца и кисло улыбался заходящей в вагон Агате. Не сказать, что Кошкина могло задело его предательство Хомячкова, но болотистые глаза еще сильнее загустели от некой правды, что появилась, как наказание:       «Святая наивность и щенячий взгляд Хомячков поразил меня еще в первую встречу. Месяц назад во время моего спора с Гафкиным о искренности, появился ее живой пример. Казалось, все желание исходили от… И тут стоит запнуться, ведь та же картина мне видна и у меня, как выразился Гафкин «подлеца». Я стремлюсь удовлетворить свое совершенное Я, которым и являюсь. Я стремлюсь сделать тоже что и Степаша привлечь к себе людей, но стоит задуматься мне о том, что я говорю и мой язык начинает домешивать в речь лестные обороты. Ведь я могу поверить в лесть, но не могу поверить в искренность. Лесть – красивая обертка правды, которую говорят и Степа, и Гафкин. Но столько о словах будет вредно и стоит мне лишь подумать о деле, как тут же возникает моя прямая схожесть с Гафкиным – я делаю то, что я хочу. Поступки же Хомячкова пролагаются через призму незнания исхода действия. Если посмотреть на них с моей стороны, то полный эгоизма Степан приехал к своей тетушке, чтобы самому не пасть от горя утраты. Тетушка лишь отдушина. Защита чести женщины, запятнанной Струсихиным, вызвано чувством стыда за собственной имя. Но Хомячков даже не задумался об этом. Возникает посредственное предположение того, что искренний человек глуп. Это не так. Искренность – это преодоление очевидности собственной выгоды. Это препятствие, прыжок который для меня слишком велик».