Пробуждение

Твоё имя Кагеяма Шигео. Моб. Ты пробуждаешься когда тебе десять лет. Моргай, Моб. Моргай, но вокруг только красный цвет. Что-то липкое, тёплое, жгучее в твоих глазах. Ты пытаешься стереть это, но оно не исчезает даже когда ты начинаешь плакать. Красный на твоих руках, красный на земле, красный на старшеклассниках, раскиданных по потрескавшемуся и разбитому асфальту. Ты хочешь к маме. Ты хочешь к Рицу. И Рицу здесь, но не так, как тебе бы хотелось, потому что Рицу тоже плачет и он тоже красный, как и всё вокруг, и ты должен был защищать его, но он лежит на асфальте весь красный, красный, красный- Тебя зовут Моб. Тебе десять лет и ты ранил своего брата. Ты слишком сильный. Ты напуган. Тебе нужно направление. Но нет никого, кто мог бы тебя направить.

***

Ты пробуждаешься в четырнадцать лет чтобы увидеть нанесённые тобой повреждения: разрушенная школа, опустошённая земля, униженный и обиженный мальчик. Его зовут Ханазава Теруки и он первый человек, которого ты когда-либо встречал, похожий на тебя. Ты надеялся, что вы сможете подружиться, но теперь ты знаешь — как ты должен был знать, как всегда и знал, — что это невозможно. Твои лекарства должны были удержать тебя от этого. Твои эмоции, твои силы, они должны были быть под контролем. Ты должен был измениться. Но ты не изменился. Ты ремонтируешь школу и извиняешься, но ты всё равно плачешь, потому что так и не изменился. В четырнадцать лет ты видишь Ханазаву Теруки и сомневаешься, что когда-либо сможешь измениться. В четырнадцать лет Ханазава Теруки тоже замечает тебя.

***

Ты пробуждаешься в восемнадцать лет чтобы увидеть Ханазаву Теруки, спящего рядом с тобой и ты понимаешь, что влюблён. Это не удивляет тебя так сильно как должно, но, честно говоря, ты сильно накачан лекарствами и к этому моменту привык к более или менее ежегодным откровениям. Когда тебе было пятнадцать, ты понял, что Ханазава-кун твой друг, потому что он добрый и прощающий и лучше, чем ты того заслуживаешь. Когда тебе было шестнадцать, ты понял, что возможно никогда не был влюблён в Цубоми-чан, или если и был, то это было невинная наивная любовь, отличная от того, что ты чувствуешь сейчас. Когда тебе было семнадцать, ты понял, что Теруки-кун любит тебя — это то, что ты открываешь для себя заново каждый день, — и сейчас, в восемнадцать, после двух лет отношений и одного года сожительства ты понимаешь, что тоже любишь Теру. Ты думаешь, что возможно любил его задолго до этого, но никто никогда не обвинял тебя в недостатке контакта со своими эмоциями. Лекарства этому не способствуют. Что они делают, так это помогают защищать вещи, которые тебе дороги, а этот список становится всё длиннее. Для компенсации ты увеличиваешь дозировку.

***

В двадцать лет ты впервые пробуждаешься как Ханазава Шигео. Брак до сих пор не узаконен в городе Специй, но усыновление совершеннолетних разрешено, а результат более или менее тот же. Теру всё равно надевает кольцо на твой палец, и хотя лекарства сдерживают твои эмоции, ты знаешь, что никогда не был так счастлив и сомневаешься, что будешь когда-либо снова. До сих пор Теру содержал вас обоих, хотя и не из-за отсутствия усилий с твоей стороны. Несмотря все старания найти и сохранить работу, главным фактором здесь является то, что ты посредственен во всех рабочих сферах, а также и в некоторых нерабочих. Это никогда особо не беспокоило тебя, потому что никогда особо не беспокоило Теру, и он настаивает, что всё в порядке, но сейчас всё по-другому, и ты хотел бы облегчить его бремя любым доступным образом. Рицу предложил открыть экстрасенсорное агентство и даже предлагал свою помощь, когда был свободен от занятий в университете. Если бы у тебя был выбор, твои силы увядали внутри без использования, но пока всё больше и больше походит на то, что это твой единственный выход. Теру шевелится и прижимается ближе к тебе. Он шепчет сонные признания и ты шепчешь в ответ, проводя рукой по его волосам, пока он вновь не проваливается в сон. Его волосы проходят сквозь пальцы как золотая нить, — он обещает отрезать их годами, но ты знаешь, что он просто немного хвастливый, несмотря на все попытки таким не быть. Лично ты не видишь ничего плохого в небольшом количестве гордости. Это часть Теру, в которую ты безнадёжно влюблён. В это раннее время он не позволит увидеть себя никому кроме тебя. В этом есть какое-то тайное удовольствие, и ты нежно проводишь по ним пальцами. Теперь твои руки трясутся, если ты достаточно долго не принимаешь лекарства. Но когда-то ты был ребёнком и ранил дорогих тебе людей. Ты никогда не позволишь чему-то подобному случиться вновь.

***

В день, когда тебе исполняется двадцать четыре, ты пробуждаешься и просишь Теру повторить что он только что сказал, потому что ты определённо до сих пор спал. Сейчас же ты определённо проснёшься. Определённо он только что не сказал- — Усыновление, — повторяет Теру. Его спиралевидная аура из золота и янтаря теперь скручивается в панические геометрические формы со слишком большим количеством острых граней, окрашивая ваш дом в болезненно жёлтый цвет. Ты не видел Теру таким встревоженным с тех пор, как он сделал предложение. — Ребёнка, я имею в виду, — продолжает он, — мы вдвоём усыновим ребёнка. Ха. Ты возможно уже понял. Не можем же мы усыновить друг друга снова. Это было лишнее, да? А теперь я тараторю. Ха-ха. Скажи что-нибудь, пожалуйста? Ты бы хотел, но понятия не имеешь, что здесь можно ответить. Рицу и Шо ушли всего несколько минут назад — торт стоит забытый на твоих коленях. Мир дальше метра от тебя начинает ускоряться и тебе нужно принять лекарства, но Теру крепко сцепил ваши руки. Он смотрит на тебя так, будто твои слова могут всё изменить, — возможно, это так. Ты задумываешься, чувствует ли он дрожь в твоих ладонях. — Это…- начинаешь ты, не зная, как закончить. — Я так и думал, что это ты и сказал… Я, эм. Теру, я не уверен, что я буду хорошим- — Конечно будешь! — Теру приближается, пока вы не оказываетесь нос к носу, и его аура окутывает вас обоих. Она сверкает и мигает, как миллион осколков солнца. Через секунду он краснеет от собственного энтузиазма, но вместо того, чтобы отстраниться, он наклоняется вперёд, соприкасаясь с тобой лбами. Его волосы переплетаются с твоими, золото по чёрному. — Я знаю, ты так не считаешь, и я знаю, ты думаешь, что я предвзят, но я обещаю, это правда. Ты добрый, заботливый и терпеливый. Ты самый удивительный человек, которого я когда-либо знал. Я действительно искренне верю, что из тебя выйдет отличный отец, Шигео, и я хочу быть им вместе с тобой. Его речь звучит слегка отрепетированно, — он, кажется, предвидел этот твой страх. Что ж, он твой партнёр, кажется в этом есть смысл, даже если ты, по-видимому, не можешь читать его и вполовину так же хорошо. Как долго он об этом думал? Как давно ты не знаешь? Думай, Моб. Ты вообще хочешь ребёнка? Ты никогда по-настоящему не задумывался над этим, ты никогда не нуждался в большем, чем то, что имеешь сейчас. Возможно, Теру так не считает. Возможно, он не удовлетворён. — Ты… несчастлив… с тем, что у нас есть сейчас? — Нет! — спокойствие, над восстановлением которого Теру так усердно работал, утрачено. — Нет, Шигео, никогда так не думай. С тобой мне лучше всего, я самый счастливый. Конечно, я счастлив. Ты делаешь меня счастливым. — Он оставляет быстрый извиняющийся поцелуй на костяшках твоих пальцев. — Я просто думаю… Думаю, это сделает нас счастливее. Я хочу разделить наше счастье с чем-то ещё. Понимаешь? Ты не знаешь. Может быть. — Наверное, мне не стоило поднимать этот вопрос в твой день рождения… Возможно, мне надо было поговорить с тобой раньше. Мне жаль. Ты знаешь, я люблю драматизировать. Я никогда не изменюсь, да? — он смеётся и звучит это самоуничижительно. Ты хочешь его успокоить, но Теру продолжил, — конечно, я не жду ответа сразу. Если бы ты мог. Пожалуйста, Шигео, ты подумаешь об этом? Подумаешь ли ты об этом? Ответ должен быть «нет». Чётко и без пререканий. Может быть, это звучит мило, завести семью с Теру. Возможно, об этом ты когда-то мечтал. Но правда в том, что это будущее погибло ещё до того, как ты начал о нём мечтать. Ты слишком опасен, чтобы заботиться о ребёнке, ещё с тех пор, как сам им был. И тебя удивляет, как умный и рассудительный Теру мог даже подумать об этом. Ребёнок будет беззащитен против тебя. Все твои кошмары могут сбыться. Тебе нужны твои лекарства. Твои руки не перестают дрожать. Тебе нужны твои лекарства. Руки Теру тоже дрожат. — Да, — хрипло отвечаешь ты. Закрой глаза на надежды Теру, — я подумаю над этим, обещаю. Ты думаешь об этом. Ты думаешь об этом несколько дней, которые перетекают в недели, которые превращаются в месяцы, а ты всё равно не говоришь ни слова. Ты знаешь, это делает тебя каким-то ужасным. Если ты не хочешь будущего, которое обрисовал Теру, ты должен сказать об этом прямо и честно. Тебе следовало бы сделать что угодно, только не притворяться месяцами, будто проблемы не существует, потому что она заставляет тебя тревожиться. Это не оправдание. Теру заслуживает лучшего, чем твои нездоровые механизмы преодоления проблем. Иногда, теперь, когда ты обращаешь на это внимание, ты видишь, как его взгляд задерживается на семьях, когда вы гуляете вместе, какой напряжённой становится его улыбка. Ну же, думай, Моб. Но он никогда не поднимал эту тему, несмотря на случайные тоскливые взгляды, он действительно кажется счастливым. За полгода молчания ничего особо не меняется и ты практически начинаешь думать, что весь тот разговор был просто реалистичным сном. А потом ты встречаешь Рейгана Аратаку.

***

У «Духов и всякой всячины» закончилось молоко. Ты идёшь в ближайший магазин, пока Рицу, чьи занятия закончились раньше, остаётся в офисе. К тому времени, как молоко было куплено, снова начался ливень. Ты не додумался взять с собой зонт, но по крайней мере худшая часть уже позади и ты попадаешь под лёгкий дождик. Ты в любом случае не возражаешь против непогоды, она окрашивает город Специй в серебристый цвет, а рождественские огни мерцают в отражении воды. Снег был бы красивее, но и так неплохо. На полпути обратно в офис, ты останавливаешься. На дереве мальчик. Само по себе это не очень странно, в твоём понимании, маленькие мальчики и девочки часто лазают по деревьям, несмотря на то, что сам ты так никогда не делал. Но несколько странно, что этот мальчишка решил залезть на дерево, когда оно угрожающе нависает над дорогой, не говоря уже о том, что решил он это сделать под ливнем в канун Рождества. Ещё странно, что он говорит сам с собой, пока тянется к… ох… да, тогда это было не так странно. — Давай… Ещё чуть-чуть… Иди сюда, хоро-ошая девочка. Мальчик цепляется за толстую ветку, медленно и уверенно пробираясь к более опасной части, где дрожит взъерошенная белая кошка. Мальчик и кошка насквозь промокли. У него растрёпанные каштановые волосы, потемневшие от воды, и маленькие худые конечности. Можно было бы даже сказать, что он взъерошен больше кошки, если бы тебя не отвлекла его далеко не такая неряшливая аура. Такого цвета ты никогда не видел ни в смелых неоновых аурах экстрасенсов, ни в проплывающих туманных облаках, ни где-либо ещё. Она почти пастельно-розовая. «Похожа на зимние закаты», — думаешь ты. Весенние зори. Краснеющий Теру. Что-то нежное светится вокруг него, просто мягкий ореол на фоне стального зимнего неба. На вид ему не больше десяти лет. — Давай же, иди сюда, я просто пытаюсь тебе помочь, — — Прошу прощения, — говоришь ты после того, как простоял возле дерева около полуминуты, а мальчик никак не отреагировал на твоё присутствие. Оказалось, мальчик никак не реагировал, потому что не заметил твоего присутствия вовсе. Он подпрыгивает достаточно сильно чтобы свалиться, но в последний момент цепляется за ветку. Ты всё равно делаешь шаг навстречу, чтобы поймать его, хотя и сомневаешься, что достаточно силён для этого. К счастью, он не упал. — Бо-оже, мистер, — фыркает мальчик, глядя на тебя, — вас мама не учила не подкрадываться к людям? Это очень грубо, я мог поскользнуться и что-нибудь сломать! Вам повезло, что я совсем не испугался, конечно, этого мало чтобы напугать меня, но как насчёт бедной Широ? Он отчитывает тебя. Десятилетний ребёнок, весом не больше семидесяти фунтов, мокрый насквозь, застрявший на дереве, активно машет руками во время своей речи, только позже вспоминая, в каком положении находится, чтобы снова прижаться всем телом к ветке, читает тебе нотации без малейшего намёка на иронию. Этого почти достаточно чтобы вызвать у тебя рефлекторный смех, но ты подавляешь его прямо перед тем, как тот срывается с твоих губ. Чего ты не можешь сдержать, так это рефлекторного извинения, хотя через секунду ты и добавляешь, — Нет, не учила. Мальчик, до этого удовлетворённый извинениями, вернувшись к поискам кошки, снова смотрит на тебя. — Кто не учила? — Моя мама. Она меня этому никогда не учила. Мальчик двусмысленно фыркает и бормочет что-то вроде: «Да, моя тоже», — но ты не уверен. Он протягивает одну руку к дрожащей кошке и пытается уговорить её подойти поближе. — Я правда думаю, что смогу помочь, — повторяешь ты. Теперь мальчик шатается на двух костлявых коленках и тревога действительно начинается прогрызать себе путь вдоль границ медикаментов, чтобы заползти в твой разум. Ты развлекаешь себя мыслью о том, чтобы впустить её внутрь всего на мгновение. Прошли годы с тех пор, как ты последний раз изгонял что-то сильнее духа низкого уровня или левитировал что-то тяжелее кошелька в руку клиента через комнату. Ты никогда не простишь себе, если уронишь его. — Это небезопасно. Я бы с лёгкостью достал кошку, если бы ты только спустился- — Это не кошка. — Прошу прощения? — Это не кошка. Это собака, — мальчик закатывает глаза и, ого, он прав. Как собака туда попала? — Как собака туда попала? На этот раз мальчишка отвечает, не оглядываясь на тебя. Он шагает вперёд и разводит руки для равновесия. — Какие-то придурки со школы гоняли её. Я заставил их извиниться, но к тому моменту она уже застряла здесь, а те пацаны убежали домой. Она сделала это из-за испуга, — он снова возвращается к поучающему тону, — мы все можем совершать безумные поступки, когда нам страшно. Возможно, это высказывание было бы более глубокомысленным, если бы мальчик уже не был в нём так сильно уверен, но ты решаешь что он в любом случае заслуживает некоторую похвалу. — Это очень мудро, — соглашаешься ты, и мальчик заметно приосанивается. Ты думаешь, что Рицу это может раздражать, а Теру забавлять, но больше всего ты чувствуешь себя очарованным. Немного, да, но всё равно очарованным. Это больше, чем ты ожидал. Ветка издаёт внезапный зловещий треск. Собака вопит, мальчик вопит, ты тоже вопишь, хотя и внутренне. Кажется, страха было достаточно, чтобы подтолкнуть хотя бы одного из вас к действию, — с очередным испуганным лаем собака пробегает последние несколько футов и прыгает в раскрытые руки мальчика. Ты слишком потрясён чтобы сделать что-то большее, чем победоносно сжать кулак, но мальчик смеётся громко, нагло и смело. Аура вокруг него вспыхивает победным знаменем северного сияния и ты замираешь. Затем ветка ломается. На какой-то момент тебе кажется, что падаешь именно ты — твой желудок переворачивается, твоё зрение темнеет, твоё горло сжимается от крика. Это страх — реальный страх, сильный и мощный страх, которого ты не испытывал годами. Ты находишься ровно под ребёнком и он должен упасть прямо тебе в руки. На деле он, кажется, грозился упасть вперёд, на проезжую часть, и ты начинаешь бояться за своё хрупкое тело и медицински перекрытую возможность левитировать предметы. Что, если ты слишком медленный? Что, если ты слишком слабый? Что, если он лежит с разбитой головой на асфальте, длинное красное пятно, как — Позже ты оглянёшься назад и поймёшь, что всплеск чистого страха, вероятно и был тем, что позволило сверхъестественным силам поймать его. Когда мальчик находит в себе смелость открыть глаза, ты можешь увидеть каждую испытываемую им эмоцию по мере её поступления. Страх, смятение, шок, недоверие, паника, благоговение — на этой эмоции он задерживается. Большие карие глаза смотрят на землю, в нескольких футах от его парящих ботинок, а затем смотрят на тебя, пока ты пытаешься удержать его. Полностью озадаченный. — Вау, — говорит он.

***

— Братик, кто этот ребёнок? — шипит Рицу. Ребёнок, о котором шла речь, с негодованием отвечает через весь офис до того, как ты успеваешь опомниться. — Я не ребёнок! — кричит он. — И я уже сказал вам, я Рейген Аратака, будущий величайший экстрасенс двадцать первого века. Моб будет моим наставников и научит меня, как использовать мои силы! Он сидит на диване рядом с вашей пожилой клиенткой и наливает ей чашку чая. На его шее висит полотенце, которое он ещё не приложил к волосам; они сохнут жёсткими полосами на его лбу, с каждой секундой становясь скорее янтарными, чем коричневыми. Широ свернулась калачиком на его коленях со своим собственным полотенцем. — Мой брат не будет твоим… — Рицу щиплет себя за переносицу и отказывается от этой фразы в пользу новой, — сколько тебе тогда лет, если ты не ребёнок? Рейген колеблется всего на секунду и в эту секунду Рицу выглядит очень довольным собой. А затем: — Ты не имеешь права называть меня ребёнком, когда на тебе такой свитер, — клиентке же он сладким голосом отвечает, — хотите молока, миссис Мацуда? Рицу возмущённо фыркает. Он скрещивает руки над вышеупомянутым свитером, контрастной смесью праздничных узоров и электрических лампочек, достойным линии одежды Теру. (Возможно это она и была, если присмотреться ближе.) Он сказал, что Шо вынудил надеть его или в офисе, или когда они пойдут смотреть рождественские огни позже вечером. Ты изо всех сил стараешься не смеяться, но Рейген объективно умён и объективно симпатичен, и ты не можешь сдержаться чтобы не прыснуть со смеха. Рицу выглядит серьёзно преданным. — Просто кашель, — отвечаешь ты, но ущерб уже нанесён. Рицу поворачивается обратно к Рейгену. — Хватит издеваться над нашими клиентами! Миссис Мацуда, прошу прощения, но мы уже говорили вам, что это не дух заставляет вас чувствовать вину. — Ха-ха, конечно, Рицу, — ты можешь буквально слышать, как брат скрипит зубами, когда к нему обращаются по имени, — он просто шутит, миссис Мацуда. Если вы хотите чтобы я и наставник изгнали для вас этого духа, вам придётся рассказать мне, что вас гложет, если вы не против. Рицу делает судорожные сжимающие движения руками в направлении Рейгена, и когда Рейген игнорирует его, он снова отскакивает к вам. — Братик, объяснись. Ты беспомощно пожимаешь плечами. — Я нашёл его на дереве. Он пытался помочь собаке — — Собаке? Этой собаке? На дереве? — Э, да. Она залезла на дерево — — Собаки не лазают по деревьям. — А эта лазает, — вставляет замечание Рейген, — простите, миссис Мацуда, продолжайте. Рейген возвращается к миссис Мацуде, а ты возвращаешься к Рицу. Ты рассказываешь ему правду — Рейген-кун упал с дерева, пытаясь спасти собаку и ты поймал его с помощью своих сил. Когда ты спросил где его родители, он уклонился от вопроса, и, восторженно взмахнув руками, объявил себя твоим учеником. Затем он проследовал за тобой обратно в офис. — Ой, да ладно, он даже не настоящий экстрасенс, — усмехается Рицу, на этот раз стараясь говорить тише. Он изучающе смотрит на тебя, — ведь так? — Если он действительно экстрасенс, — признаёшь ты, — тогда силы очень, очень скрыты. — Говоря проще, он не экстрасенс, — качает головой Рицу. После подтверждения своих слов он стал спокойнее, — ты слишком добр, братик. Ты должен перестать потворствовать его фантазиям и отправить домой. Ты знаешь, что Рицу прав (а обычно он прав). Сейчас канун Рождества и родители Рейгена, несомненно, беспокоятся за него. Через плечо Рицу ты видишь, как ребёнок кивает в такт тому, что говорит ему миссис Мацуда. Его аура нежно спадает на плечи, окутывая их обоих закатом. И ты, Моб, колеблешься. Ты сомневаешься достаточно долго, чтобы миссис Мацуда сказала вам, что полностью удовлетворена обслуживанием, к твоему большому удивлению и разочарованию Рицу. Она настаивает на полной оплате, а когда она уходит, Рицу возвращается к своему столу, где он дуется и с чрезмерной силой скрепляет документы степлером. Рейген же, в свою очередь, выглядит чрезвычайно довольным собой; ты занимаешь место миссис Мацуды на диване рядом с ним. — Ну, как я справился? — нетерпеливо спрашивает он, размахивая руками как крыльями, — неплохо, да? Теперь вы позволите мне на вас работать, правда? Я буду хорошим помощником, обещаю, я буду хорошим и быстро всему научусь и вам придётся платить мне совсем немного. Пожалуйста? — Ты действительно очень хорошо обращался с госпожой Мацудой, — отвечаешь ты, потому что это правда, а ещё ты не знаешь, как ответить на всё остальное, — ты был очень вежливым. Рейген гордится собой. — Ну конечно! Если ты не вежливый и хороший, ты никогда не получишь — Он обрывается так резко, что давится то ли воздухом, то ли слюной, то ли чем-то ещё, ты не уверен. Минуту-другую он стучит себе в грудь и кашляет в кулак, а ты беспомощно топчешься на месте. Слегка похлопываешь его по спине. Когда он снова приходит в себя, то с улыбкой машет вам рукой, но его зубы, кажется, очень крепко сжаты. Ты не можешь сказать, является ли блеск на его лице потом или дождевой водой. — Простите, простите. Эм. Так вот, с миссис Мацудой всё было просто. Она нагрубила своему сыну, он тоже ей нагрубил, и никто из них не хотел говорить друг с другом, но затем он заболел и она почувствовала себя плохо. Так что я сказал, что единственный способ избавиться от призрака это поговорить с сыном, и тогда призрак не будет заставлять её чувствовать вину и исчезнет. — Но призрака не было. Он внимательно наблюдает, оценивая выражение твоего лица. Тебя удивляет не столько то, что он кажется довольным своими наблюдениями, сколько то, что он вообще что-то там видит. Твоё лицо достаточно апатичное даже в лучшие дни. Там действительно было не на что смотреть. Рейген делает несколько жестов руками, означающие примерно «Очевидно, я это знал.» — Конечно здесь не было призрака. Но она хотела в это верить и не сделала ничего плохого. Она просто хотела с кем-нибудь поговорить, — его улыбка дрогнула, — она просто одинока. Ты ошеломлен, всего на мгновение. Десятилетка разбирается в людях лучше тебя. Ты уже было подумал, что он старше, чем выглядит, но выглядит он очень молодо. Его маленькие ладошки, сжимающие чашку миссис Мацуды. Детский овал лица. Его ноги не достают до пола. Все эти детали делают что-то в твоей груди, в хрящах твоих рёбер, в плоти твоего сердца. Смягчают их и заставляют болеть. Ты резко встаёшь. Рейген вздрагивает и вертит в руках чашку. Ты левитируешь её позади себя, пока идёшь на кухню и не видишь отвисшей челюсти Рейгена. По возвращению в одной руке у тебя будет лекарство, а в другой новая чашка, керамическая и дымящаяся. Ты ставишь её на кофейный столик перед Рейгеном. — У меня нет для тебя сухой одежды, чтобы ты мог переодеться, — начинаешь ты, тщательно подбирая слова, — но ты можешь выпить перед уходом домой тёплого молока, если хочешь. Рейген корчит рожицу, которой ты раньше не видел. Его губы сжаты в линию, но всё равно дрожат. Он выглядит так, будто никто никогда раньше не давал ему стакан тёплого молока. Ни когда ему снились кошмары, ни когда он не мог уснуть. Тебе вдруг приходит в голову, что может быть, никто никогда этого и не делал, от чего все твои ноющие части тела начинают болеть ещё сильнее. Рейген с тоской наблюдает за клубящимся паром. — Молоко для маленьких, — говорит он, хотя и протягивает руку к керамической кружке. Его пальцы подходят каждой её выемке. — Это мой любимый напиток, — признаёшься ты, — он всегда помогает мне чувствовать себя лучше. Пауза. Он сопит носом. — Правда? — Правда — Ну, тогда молоко это хорошо. — Хорошо? — Хорошо Он пьёт молоко. Два глотка и он начинает всхлипывать. Ещё два, и он начинает плакать. Ещё один глоток. А затем он скидывает грусть со своих плеч. Ты никогда не встречал ребёнка, который мог бы стряхнуть свою печаль как дождевую воду. Ты никогда не знал того, кому пришлось бы. Ну, может, кроме себя. Рейген неуверенно улыбается. — Всё в порядке, — говорит он. Есть только два человека, которым удалось заставить тебя забыть, что ты монстр, Моб. Первый — Теру, Теру подобен солнцу, Теру подобен небу. Вся сладость и свет, тепло и просторы, где есть место чтобы вздохнуть. Ты считаешь, что Теру ощущается как безопасность. Вся тьма внутри него забывает, что она тьма, и превращается во что-то, напоминающее дом. В драгоценное место, залитое солнечным светом. Второй — твой брат. Если Теру — это что-то тёплое, то Рицу — это что-то прохладное, чистое и естественное, как дыхание. Рицу пробуждает тебя. А может усыпляет, возможно это более точно. Рицу похож на сон, сон ясный и прекрасный. Ты часто чувствуешь себя потерянным в бодрствовании. Этот мир — туман страха и приглушённых цветов; во сне Рицу окрашивает мир в кричащие цвета. Яркие и чёткие. Рицу также и в твоих кошмарах, когда ты их видишь, но в них он всегда маленький и напуганный. Взрослый Рицу является доказательством того, что твоя жизнь не кошмар, а сладкий сон наяву. Когда ты с ними, этому легко потакать. Мечтать. Забывать. Провожая Рейгена Аратаку домой, ты не забываешь, что ты монстр. Лекарства оттягивают карман твоего пальто, когда он спрашивает, — Что это за таблетки? Это первые слова, произнесённые им после того, как вы покинули агентство. Он не хотел уходить и ещё больше не хотел принимать твоё предложение проводить его. Широ осталась с Рицу, потому что Рейген сказал, что не сможет её оставить, — ты предполагаешь, что у его родителей нет домашних животных. Дождь прекратился, и уличные фонари образуют идеальные сферы света вдоль мокрого тротуара, сияя золотыми плитками в чернильно-тёмном океане. Рейген пытается прыгать от одной к другой, не ступая в тьму между ними, но не спускает с тебя глаз. Кажется, он нервничает, хотя ты и не знаешь, почему. — Мои лекарства, — ты думал, он не заметил, когда ты взял одну. Ты знаешь, что Рицу заметил, и он нахмурился, но ничего не сказал. Это был напряжённый день. — Ты болен? — В каком-то смысле, да. — В каком-то смысле? — нос Рейгена морщится. — Что это вообще значит? Ты болен или нет? — Иногда, когда я нервничаю, мне становится сложно контролировать свои силы. Я не хочу никого обидеть, поэтому иногда принимаю это чтобы не быть слишком нервным. Или слишком грустным, или злым, или счастливым, или всё сразу. — И это…блокирует твои силы? — Что-то вроде того, да. Он хмурится, и хмурится задумчиво. Ты даёшь ему время на осмысление. Ты терпелив. — Как ты будешь контролировать силы, если никогда их не используешь? Ты открываешь рот и из него не выходит ни звука. У тебя нет ответа на этот вопрос. — Кем ты хочешь быть когда вырастешь, наставник? — Кем я… Прошу прощения? Рейген делает ещё один прыжок и чудом не падает в лужу. Кажется, он не придал своим словам столько значения. — Я имею в виду, я знаю, что ты уже взрослый, но ты таким не кажешься. Я стану лучшим экстрасенсом на свете или кем-то ещё действительно большим и важным. А ты? Наверное, дело в неожиданности вопроса и тот факт, что ты всё ещё безоружен от последнего. Тебе не задавали этот вопрос годами, и, прежде, чем ты сможешь соврать себе, ты будешь честен. — Я хочу быть хорошим человеком. Рейген останавливается посреди лужи света, а ты останавливаешься на её краю. Он одаривает тебя позабавленным взглядом. — Ну так будь им. Вот как-то так. Будто это действительно было так просто. — В любом случае, вот что я собираюсь сделать, — продолжает он, не обращая внимания на эффект, который произвели на тебя его слова, — я буду усердно работать и поступлю в лучшую среднюю школу, а потом стану кем-то. Пауза. — Хорошо, мы на месте. Ты моргаешь, возвращаясь в реальность. Вы остановились на углу. — Это здесь, близко, — говорит он, указывая жестами в разные стороны, — но моя мама взбесится, если увидит, как я иду домой с незнакомцем, так что тебе лучше остаться здесь. Понимаешь? — Да, — соглашаешься ты, — в этом есть смысл. — Ну вот! — вновь соглашается он, — так что я просто поговорю с ней и увидимся завтра на работе после школы! До свидания! Он убегает за угол прежде, чем ты успеваешь сказать хоть слово в ответ. А затем он прибегает обратно и обнимает тебя, и это выбивает все придуманные слова из твоей головы. Он бормочет в твой пиджак — Я думаю, ты уже хороший человек, учитель. Мне так кажется… Он улыбается тебе и его аура милая и немного застенчивая, она окрашивает его волосы пастельными бликами. Впервые на твоей памяти, Ханазава Шигео, Моб, брат, муж, экстрасенс, учитель… Ты не ощущаешь себя монстром. Совсем.

***

Следующим утром ты просыпаешься раньше остального мира, хотя в этом нет ничего необычного. Займись своими делами, Моб. Встань с постели. Ещё ранний час и солнце до сих пор спит под вашим одеялом, так что сделай это тихо. Подумай о чистке зубов, подумай о том, чтобы одеться, подумай о чае для вас с Теру. Вместо этого возьми лекарства. Одна таблетка утром, первым делом, потом одна в полдень. Ещё одна вечером, когда ты возвращаешься домой. Две перед сном, чтобы разобраться с монохромными снами и вещами, что прячутся в тенях. И, может быть, ещё одна в течение дня, в зависимости от того, сколько эмоций ты испытываешь и сколько хотел бы не испытывать вовсе. Таблетка в твоей ладони маленькая и непритязательная. Ты останавливаешься чтобы посмотреть, как дрожь пробегает по твоим пальцам вверх и вниз. Теру не любит их, но он знает, как много это для тебя значит. Рицу хмурится, но никак не комментирует. Как ты будешь контролировать силы, если никогда их не используешь? Кем ты хочешь быть? Чего ты хочешь? Дрожь усиливается, и ты проглатываешь таблетку, прежде чем она успевает вылететь из твоей руки. Оденься: праздничный наряд, созданный Теру, невероятно яркий, у него есть похожий. Потом иди в ванную. Почисти зубы. Умойся. Посмотри в зеркало. Что ты видишь, Моб? Мужчина двадцати четырёх лет с потрескавшимися губами и усталыми глазами. Брат, почти законный муж, человек. Псих с зависимостью. Монстр. Но, возможно, ты не обязан видеть это. Может, ты мог бы стать лучше. Вскоре солнце оказывается позади тебя, руки обвивают твою талию, подбородок ложится на плечо, а губы на пульс. Теру тащит за собой утро, словно плащ, освещая зимнее небо, отбрасывая тени обратно в углы комнаты, под кровать, под твои глаза. Солнце за пределами комнаты поднимается. У солнца в комнате гнездо на голове. — С рождеством, Шиге, — зевок; его аура закручивается сонными фракталами и он прижимается ближе, — на что мы смотрим? — Ни на что, — ты целуешь летящие солнечные лучи его волос, — прости, что разбудил тебя. Иди поспи. — Без тебя в постели слишком холодно. Это ложь, ты знаешь это. Способности разгорячают, но лекарства держат тебя в постоянном ознобе, и у тебя не остаётся много времени, чтобы согреться между дозами. Теру слишком добр к тебе, но ты бы принял всю его ложь, если бы это значило, что он останется с тобой. — Хорошо, — уступаешь ты, и он вздыхает, тихо довольный. Вместе вы качаетесь мгновение, а затем ещё дольше, пока мгновения не сливаются воедино. Твои глаза закрыты и Теру теплый. Его тепло вращается вокруг вас, и в этом есть что-то неправильное: звезда, вращающаяся вокруг планеты, или скорее луны, чего-то холодного и безжизненного, согреваемого только солнцем. — Блинчики на завтрак? — предлагает Теру, спустя время. Ты держишь глаза закрытыми, — я мог бы попытаться сделать из них фигуры. Дерево, леденец, может быть, даже северный олень. Думаешь, я смогу? — Если за дело берётся Теру, уверен, всё будет идеально. — Не знаю насчёт идеального, — скромничает, но кажется очень довольным, — хм, тогда я мог бы испечь кексы с черникой. Чего ты хочешь? Ты открываешь глаза и встречаешься с его взглядом в зеркале и вдруг забываешь, что собирался сказать. Кем ты хочешь быть? Ты хочешь измениться. Ты хочешь быть человеком, в которого влюблён Ханазава Теруки. Ты хочешь быть человеком, которым тебя считает Рейген, каким ты себя считал, когда был с Рейгеном. Не монстром, которого ты видишь в зеркале. Кем-то добрым. Кем-то хорошим. Чего ты хочешь, Моб? — Я хочу сделать это. — Шигео? — Усыновить ребёнка. Я хочу. С тобой. Он одёргивается, чтобы посмотреть тебе в глаза, и его глаза широко раскрыты и серьёзны. Кажется, он находит в твоём взгляде что-то, что нашёл Рейген; ты хочешь спросить что это, но, возможно, на этот раз ты знаешь. Ты почти мечтаешь чтобы он взбесился — вывалить это на него спустя столько времени было ужасно несправедливо с твоей стороны. Он должен спросить тебя, что случилось. Он должен спросить, почему сейчас. Он должен сделать тебе выговор, допросить, и, возможно, немного ненавидеть тебя за всё, через что прошёл из-за тебя, но он этого не делает. Всё, что он делает, это целует тебя, и ты целуешь его в ответ, и будущее становится ярче, ярче, ярче.

***

В двадцать пять лет ты отучаешь себя от лекарств. Конечно, было бы несправедливо сказать, что ты сделал это сам. Ты бы никогда не выжил, будь ты один. Когда ты начал, едва прошло Рождество, тебе ещё двадцать четыре. От пяти таблеток в день к четырём, к трём, к четырём, к трём, к двум, к одной, к двум, к одной. На это уходят месяцы, и ты думаешь, что нет ничего трудного, пока не начинаешь снижать дозировку. По началу это повышает количество обратно до трёх доз в день. Это битва за дюймы: понемногу, день за днём. Один шаг вперёд, два шага назад. Ты чувствуешь боль в течение дня, тебя тошнит ночью, и ты постоянно чувствуешь усталость, за исключением тех случаев, когда ты слишком занят чем-то другим: восторженным, злым, грустным, испуганным, испуганным, испуганным. Эмоции — это ужасное бремя. Это утомляет тебя, это пугает тебя, это убивает тебя, это убивает всё вокруг, ты уверен в этом, ты медленно умираешь, тогда как твои силы убивают быстро. Иногда ты передвигаешь мебель, иногда бьёшь зеркала. Ты забыл, каким непостоянным может быть монстр внутри тебя. Также ты забыл, насколько силён, или, возможно, не мог забыть, потому что никогда и не давал себе шанса узнать это. Рицу и Теру рядом с тобой, они никогда не перестанут быть рядом с тобой. Рицу забирает тебя когда идёт на работу и навещает твой дом, если ты не можешь прийти сам. Иногда ты думаешь, что можешь разглядеть страх в его глазах — иногда ты в этом уверен — но он никогда не оставляет тебя. Ты можешь протянуть руку в темноте, и ты знаешь, что он будет там. Это знание само по себе успокаивает, и в некоторые дни, тёмные дни, ты действительно протягиваешь руку. Это дни, когда ты чувствуешь себя ближе всего к своему брату. В тёмные дни, когда ты не тянешься к Рицу, да и в любой другой день, с тобой Теру. Конечно, с тобой Теру. Теру с руками, подобными открытому полю, и улыбками, подобными солнечному небу, и его искренним обожанием, которого ты никогда не заслуживал. Когда ты не можешь поверить в себя, он верит за тебя, и вера его невероятна и ужасающа. Он находит свет внутри тебя, даже если ты думал, что там может быть только тьма. Ты бы никогда не справился без него. Ты не хочешь этого. И с тобой Рейген. Рейген как всегда наблюдательный, как бы ты не пытался скрываться, комментирует изменения по мере того, как ты через них проходишь. Он стабилен в своей уникальной детской прямолинейности. Хотя может это просто черта его характера. — Ты болеешь? У тебя лицо всё зелёное и противное. — Что это за мешки у тебя под глазами, собираешь картошку на зиму? — Возможно тебе следует пойти сегодня домой, ты не можешь обучать меня использовать мои силы, если плохо себя чувствуешь. — Хей, ты больше не похож на скелет. — Давненько я не видел те таблетки. — Ты улыбаешься больше чем раньше, учитель. Выглядит немного странно, но не в плохом смысле. Он покупает тебе чай, чтобы помочь уснуть, на свои карманные деньги и делает вид, что купил не тот для своих родителей. Когда ты не на работе, он пишет письма, в которых просит тебя поскорее поправляться и возвращаться к работе, потому что будущий величайший экстрасенс не может стать величайшим без своего учителя. На полях следы когтей Широ. Однажды он прислал тест с обведённой сверху сотней, а его скачущим почерком добавлено: «Смотри, мы оба усердно работаем». Он отдаёт их все на доставку Рицу, чем тот занимается неохотно, и каждый лист в итоге с гордостью вывешивается на твоём холодильнике. Теру настаивает на встрече с мальчиком, который изменил твоё мнение. Он идёт с тобой на работу, пожимает руку Рейгену и официально представляется твоим мужем. Ты боялся осуждения Рейгена, но тебе не следовало волноваться; характер ваших отношений явно интересует его меньше, чем то, с каким уважением относится к нему Теру. «Как ко взрослому», наверняка думает мальчик. И затем Теру говорит: — Приятно познакомиться, Аратака-чан, — и лицо Рейгена мрачнеет. — Все зовут меня Рейген, — говорит он. Что-то озорно дёргается в уголках рта Теру. — Тебе не нравится Аратака-чан? Приношу свои извинения. Тогда Аратака-чан-кун. — Просто Рейген! Они обмениваются ещё несколькими остротами, по-своему быстрыми и остроумными, и ты замираешь, наблюдая за ними. Поддразнивания Теру нежны, и, более того, любвеобильны. Что-то в твоей груди смягчается и становится липким, когда он ерошит волосы Рейгена. Ему исполняется одиннадцать, и он плачет, когда ты приносишь ему торт. — Этот мальчик просто нечто, — говорит Теру, и ты не можешь не согласиться.

***

Когда тебе двадцать шесть, — почти двадцать шесть, — Рейген получает травму на работе. Ему почти двенадцать, а ты дошёл до одной таблетки в случаях стрессовых ситуаций. Обстоятельства не были необычными: призрак в лесу с привидениями пугает его, и мальчик спотыкается. У него нет сотрясения мозга; швы не нужны. Он без сознания меньше пяти минут. Никто не виноват. Ты сравниваешь весь лес с землёй. Это отбрасывает тебя на год назад.

***

В двадцать семь ты, наконец, полностью чист, и теперь у тебя достаточно контроля, чтобы продвигаться вперёд в процессе усыновления. Ты не замечаешь этого, пока Рейген не переходит из начальной школы в среднюю, когда ты приходишь домой с работы в ночь перед первым собеседованием в агентстве по усыновлению. Теру готовит на кухне ужин. Ты целуешь его в щёку с тихим приветствием, и — пауза, Моб. Моргни, раз, два. — Ты подстригся. — Я подумал, что это поможет мне выглядеть немного более профессионально, — очень круто говорит Теру, но затем застенчиво протягивает пальцы, чтобы зачесать чёлку за ухо, и прерывает движение слишком поздно, когда рука уже находится у выдающих его краснеющих щёк. Тебе хочется фыркнуть от удовольствия и нежности, и ты так и делаешь. Истинные эмоции получили настоящую волю, это так. Это всё ещё удивляет тебя. — Ты управляешь многомиллионной фэшн-компанией, не думаю, что профессионализм будет проблемой, — ты идёшь накрывать на стол, — но как бы то ни было, мне всегда нравились твои короткие волосы. Теру пытается пригнуться и поймать твой взгляд; ты маневрируешь. Разочарованный фырк, — ты можешь видеть надутые губы Теру не глядя, — а затем он кружит вокруг стола, пока вы не оказываетесь друг напротив друга. Он наклоняется в твоё личное пространство. — Тебе нравятся мои короткие волосы? Ты соприкасаешься с ним, дюйм за дюймом: — Мне всегда нравится твоя причёска. — Даже парик-кактус? — Даже это. — Даже очимуша? — Особенно очимуша. Теру смеётся. Это прекрасный звук, жизнерадостный и яркий, и тебе хочется разлить его по бутылкам, выпить, спрятать рядом с сердцем. Поскольку всё, что ты можешь сделать, это крепко поцеловать Теру и попытаться проглотить его целиком. — Ты врушка, Ханазава Шигео! — проговаривает обвинения Теру в твои губы. Между вами всё равно вспыхивает смех. Это действительно такой приятный звук, что тебе почти хочется плакать, когда он так резко обрывается, но ты не плачешь, потому что ты слишком занят… ох… Неудивительно, что Теру так пялится. Это потому что ты тоже смеёшься. Это странно. Больше воздуха, чем звука; меньше смеха, чем вздоха, и далеко не так красиво, как у Теру. Ты легко подавляешь его, но не раньше, чем Теру бормочет одно слово тебе в губы. Про себя ты думаешь, что такой тон лучше бы приберечь для других слов, но и сам немного трепещешь. — Шигео, — повторяет Теру, и трепет всё ещё присутствует, но есть и что-то ещё, что-то милое, может быть, грустное, а может быть, счастливое, — не могу вспомнить, когда ты в последний раз так смеялся. Ты тоже.

***

Интервью проходит без сучка и задоринки. Большую часть разговора взял на себя Теру, очаровательный и с солнечной улыбкой, и директора агентства сразу же цепляются за него. В тени его света они забывают о твоём существовании, что, честно говоря, тебе и нравится. Теру взял на себя большую часть логистики на протяжении всего процесса, хотя и держал тебя вовлечённым на каждом этапе пути. Он выбрал куратора, пока ты прекращал приём лекарств; он выбрал частные агентства по усыновлению, в которые нужно обратиться; он собрал всю информацию и заполнил все формы. Поначалу вы опасались, что ваше положение — два молодых парня, и оба экстрасенсы, не меньше, — усложнит дело, но деньги, как иногда иронично подмечает Теру, звучат громче слов. И как у генерального директора и основателя многомиллионной модной компании, у него их довольно много. В конце концов, это агентства начинают бороться за вас. Теру красуется этим. Ты пытаешься красоваться вместе с ним. После долгого обсуждения вы решаете сотрудничать с детским домом, который, на удачу, оказался всего в квартале от твоего офиса. Сначала ты этого не осознаёшь, хотя на самом деле должен бы (Думай, Моб, думай). Вот Теру, вот агент из детского дома и вот неопределённый ребёнок, который должен быть у вас в будущем, и ты не привередлив. Ты очень редко бывал придирчив к чему-либо за всю свою жизнь, но когда тебя спрашивают о предпочтениях, ко всеобщему удивлению, ты их даёшь. Общительный ребёнок. Уверенный. Желательно, мальчик. Постарше, — да, ты знаешь, что большинство пар берут детей до шести лет. Теру говорил тебе. Просто ты не думаешь, что детьми старше стоит пренебрегать просто потому что они выросли. Да, ты совершенно уверен. До Теру доходит раньше, чем до тебя. Он незаметно успокаивающе сжимает твоё колено, пока агент делает заметки, и это удивляет тебя, потому что ты понятия не имеешь, от чего он тебя утешает. Но потом ваши взгляды встречаются, и он улыбается, и улыбка его грустная. И ты понимаешь. Иногда тебе снятся воспоминания, — маленький сломанный Рицу и красный, красный, красный на асфальте, — но иногда нет. Сейчас половина твоих сновидений, Моб, — смутные и туманные, о будущем. Семья. Ребёнок. Счастливые, полные любви сны. (Сейчас половина твоих сновидений, Моб, о Рейгене Аратаке.)

***

В двадцать восемь лет материалы личных дел лежат открытыми и ждут у тебя на коленях. На тебя смотрят десятки сияющих ламинированных молодых лиц. Ты очень стараешься не быть резким. — Не могли бы вы дать нам минутку побыть наедине, пожалуйста? — спрашивает Теру, и ваши агент и представитель детского дома любезно соглашаются. Теру закрывает папку с личными и делами и откладывает её в сторону. Он берёт твоё лицо в свои руки и ждёт, пока ты поднимешь голову. — Я знаю, как много значит для тебя этот мальчик, — очень мягко говорит он, — для меня тоже. Обещаю тебе, Шигео, собственный ребёнок не заменит нам Рейген-куна. Ты понимаешь это. Конечно, ты понимаешь. Это то, чего ты хотел, — то, над чем ты работал почти четыре года. Тебе ты просто хотелось… — Да, мне тоже. Теру снова приглашает агента и представителя. Вместе вы просматриваете дело за делом и очень стараетесь быть милосердными и справедливыми. Каждый ребёнок, с которым вас могли бы свести, также хорош, как и следующий. Ты уверен, что был бы счастлив построить семью с любым из них. Никто из них не Рейген Аратака. — Шигео. Голос Теру — просто выдох. У него в руках одно дело и руки его дрожат, — всё его тело дрожит. Ты кладёшь ладонь ему на предплечье для поддержки и читаешь содержимое файла. Из тебя выходит весь воздух. Ты знаешь это лицо.

***

Проходит ещё несколько собеседований, несколько визитов на дом, а затем, через несколько недель, назначена встреча между тобой, Теру и вашим потенциальным сыном. Несколько вещей встали на свои места, когда вы увидели материалы дела, и вы неделями спорили, сообщать ли ему заранее или нет. Пока вы ждёте его прибытия, ты начинаешь жалеть, что отказался от этого предупреждения. Не впервой ты жаждешь чтобы лекарство успокоило твои нервы, — не впервой Теру сжимает твою руку до того, как она начинает дрожать. Ты прижимаешься лбом к его плечу и сосредотачиваешься на красивых формах и цветах, которыми кружит его аура. Солнце и небо, твой Теру. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он. — Слишком много всего… — отвечаешь ты, полушутя, — я. взволнован. И встревожен. И. и счастлив. — Правда? — Да. Правда-правда. Мгновение Теру изучает тебя, а после прикрывает глаза и выдыхает. И если этот звук не разбил твоё сердце, то это сделала его слезливая улыбка. — Я тоже. Стук в дверь. Когда дверь открывается, аура Рейгена Аратаки заполняет комнату, тёплая, розовая и до боли знакомая. Он спокоен ровно десять секунд, такой же вежливый и воспитанный, как и в первый день с миссис Мацудой. Затем ты говоришь: — Привет, Рейген-кун, — и он бросается на тебя, заливаясь слезами. В мечтах, которым ты не позволял заполнить своё сознание, ты представлял, что с Рейгеном в качестве сына ты почувствуешь себя как дома. Это будет как мягкие одеяла, как хорошая еда и полное удовлетворение, простое и чистое. Ты чувствуешь себя как дома, но ты не чувствуешь удовлетворение. Ощущение в груди похоже на невесомость, но не на простор. На самом деле, кажется, что совсем наоборот — как будто в сосудах твоего сердца так много места, но чувства всё равно переполняют всю твою грудную клетку, и никогда не перестанут её переполнять. И, конечно, ты давно должен был утонуть в этих эмоциях, но ты никогда не утонешь. Тебе недостаточно. Ты хочешь лучшего для этого мальчика. Тебе хочется большего. Ты хочешь чтобы каждый день Рейгена Аратаки был счастливым, ты желаешь, ты жаждешь, ты стремишься. Тебе двадцать девять, а Рейгену почти пятнадцать, и когда он называет тебя папой, ты можешь разрыдаться, потому что когда-то тебе было десять и ты хотел помощи, и ты хотел утешения, а теперь ты сделаешь всё, чтобы он не нуждался ни в чём из этого. Для него ты нечто большее. Твоё имя Ханазава Шигео. Моб. Ты пробуждаешься в двадцать девять лет. Сейчас вечер кино, и на экране плывут титры, — видимо, ты заснул на середине. Теру спит у тебя на плече, а Рейген на коленях. Их ауры окутывают и согревают тебя. Солнечные лучи, рассеянные по розовому небу. В этот момент ты чувствуешь так ярко, что это разбивает твоё сердце. Ты можешь увидеть этот след. 100% любви. Твои руки не дрожат.