Проводи меня до рая

Стражи приказали мне подняться, и я подчинилась, медленно направившись к страшной двери.  Меня сопровождали охранники, Шармолю и священники, среди которых был  мой любимый.  Пьер сидел на своём месте,  как каменный, устремив на меня полный слез и нежности взор. Джали жалобно заблеяла,  словно понимая все. Они меня вывели из зала суда и повели по мрачным ступеням. Миновав ужасный тёмный коридор,  я была введена судейской стражей в комнату зловещего вида.  В этом подземелье не было окон, не было никаких отверстий, кроме низкой, окованной железом двери. Темно, однако, здесь не было. В толстой стене была выложена печь, в которой пылал яркий огонь, наполнявший подземелье своим багровым отблеском и лишавший всякого значения жалкую сальную свечу, горевшую в углу. От железной решетки, закрывавшей печь, поднятой в это время над пылающим отверстием, на темной стене выступал ряд темных, острых, редких зубьев, что придавало печи вид сказочного дракона, изрыгающего пламя. При свете печи я увидела в комнате различные ужасные орудия, назначение которых мне было непонятно. Посередине, почти на полу, находился кожаный матрас, над которым висел ремень с пряжками, прикрепленный к медному кольцу, соединенному с таким же кольцом огромных размеров, вделанным в свод потолка. Тиски, клещи, огромные полосы железа наполняли внутренность печи и накалялись, брошенные в беспорядке на горящие угли. Кровавый свет горна освещал в подземелье массу ужасных вещей. На кровати сидел в непринужденной позе Пьера Тортерю, тот самый, который мучил Квазимодо у позорного столба. Его прислужники, 2 низкорослых человека с четырехугольными лицами, в кожаных фартуках и холщовых рубахах, поворачивали железные орудия на углях. Этот ад назывался допросной камерой. Напрасно я  призывала на помощь все свое мужество. Войдя в это логово, я ужаснулась. Стража встала по одну сторону, священники и представители консистории — по другую. В углу, за столом, на котором стояла чернильница, сидел писец. Жак Шармолю подошел ко мне с самой ласковой улыбкой. — Ты все еще продолжаешь запираться, дитя мое? — Да,— отвечала я уже упавшим голосом. — В таком случае нам очень тяжело будет допрашивать тебя более настоятельно, чем мы бы того желали. Потрудись сесть на кровать. Мэтр Пьера, дайте барышне сесть и затворите дверь. Пьера встал, ворча. — Если запру дверь, огонь погаснет, — проворчал он. — Ну, так не запирайте ее. Между тем я продолжала стоять. Эта кожаная постель, на которой корчилось столько несчастных, приводила меня в ужас. Страх леденил мне кровь. Я стояла растерянная, ничего не понимая, словно оглушенная чем-то тяжелым. По знаку Шармолю эти же 2 карлика- прислужника схватили меня и посадили на постель. Они не причинили мне боли, но прикосновение этих ужасных мужланов, внушили мне такое отвращение, словно я свалилась в огромную навозную лужу, причём с большой высоты, и вся в ней обмазалась. А когда кожа матраса коснулась моего тела, я почувствовала, как вся кровь прилила к сердцу. Я окинула блуждающим взглядом камеру пыток, и вдруг показалось, что все эти безобразные штуки ожили, превратившись в летучих мышей, сороконожек, пауков,  насекомых и птиц. Эти ужасные твари двинулись ко мне со всех сторон, чтобы поползти по моему телу - кусать, щипать и терзать. В ушах звенело, и мучила ужасная жажда. — Где врач? — спросил Шармолю. — Здесь, — глухо отозвался бесконечно дорогой мне голос, и прежнее мужество вернулось вновь. Но напрасно я пыталась найти возлюбленного взглядом - тот словно растворился во мгле. Однако одного слова, слетевшего с его уст, было достаточно, чтобы вернуть мне иссякшие силы. О, Клод! Ты здесь,  и сейчас ты увидишь,  как сильно твоя Эсмеральда любит тебя! — В третий раз спрашиваю Вас, - заговорил Шармолю. - Как зовут Вашего друга-монаха и кто он такой? - Простите, монсеньор,  но я не знаю, о ком Вы говорите! — Вы упорствуете? — спросил  Шармолю. — В таком случае я, к величайшему сожалению, должен исполнить свой служебный долг. — С чего мы начнем, господин королевский прокурор? — резко вмешался Пьера. Шармолю с минуту поколебался и ответил: — С испанского сапога. В эту минуту я почувствовала себя до  такой степени покинутой Богом и людьми, что бессильно уронила голову на грудь и замерла в таком положении. Палач и врач одновременно подошли ко мне. В то же время злобные карлики начали рыться в своем ужасном арсенале. При звоне этих страшных железных орудий я задрожала всем телом. — О, мой Клод! — шёпотом,  словно молитву,  произнесла я, чтобы никто не слышал. Затем  снова погрузилась в свою прежнюю неподвижность и каменное безмолвие. Казалось,  сам сатана допрашивает мою грешную душу,  чтобы навсегда утащить её на самое дно своего страшного царства... Между тем мозолистые  руки злобных карликов грубо разули мою ногу,  отчего я почувствовала невыразимую гадливость. - Экая жалость! — проворчал палач, жадно пялясь на мою ногу,  которая, очевидно, очень ему понравилась. Когда мерзавцы поднесли сапог, я скоро почувствовала, как моя нога, охваченная окованными железом деревяшками, исчезла в этом ужасном аппарате. В тот момент меня охватила  нечеловеческая ярость. — Снимите с меня эту дрянь, мерзкие животные! — заругалась я, крича страшным голосом. С этими словами я попыталась  вскочить, броситься на  ненавистного Шармолю и вцепиться ногтями в его седые волосы,  но тяжелый дубовый обрубок, окованный железом и надетый на мою ногу, помешал мне сделать это,  из-за чего я вынуждена была замереть, словно пристукнутая муха. По знаку Шармолю меня снова положили на постель, и грубые руки привязали к моему  поясу ремень, свисавший с потолка. — В последний раз: назовите нам своего сообщника, — попросил Шармолю со своей невозмутимой медоточивостью, которая просто выводила из себя! Этот мерзавец наслаждался, издеваясь надо мной! — Ничего я тебе не скажу,  харя антихристова! - зарычала я с ненавистью. - Зачем же так грубо? Я просто выполняю свой долг. - Только не надейся, что я буду тебе в этом  помогать! - торжественно произнесла я, пронзив его взглядом. - Ты продолжаешь отрицать  существование своего сообщника? - не отставал Шармолю. - Да, его не существует. - Ты уверена? — Абсолютно! Как и в том, что тебя зовут Жак Шармолю,  гнусный демон! — Начинайте! — приказал Шармолю палачу. Пьера завернул винт, сапог сжался, и, к своему стыду, я завопила от нестерпимой боли, как стадо резаных свиней. — Остановитесь, — приказал Шармолю палачу и обратился ко мне: - Сознаешься? - Погодите! - охрипшим голосом выдавила я. - Дайте вздохнуть! Шармолю дал знак, палач ослабил сапог, и в эту секунду я приняла  очень сложное, но единственно верное решение, которое подсказала мне сама любовь. - Ты победил, Шармолю, изнемогая произнесла я. - И я сознаюсь во всем! - В чем именно,  дитя моё? - елейным голосом спросил мой мучитель. - Скажи, пусть записывают, - приказала я, чувствуя себя победительницей,  несмотря на весь ужас момента. — Писец, пишите, - потребовал Шармолю.  - Слушаю тебя. - Итак, - с жаром начала я. - "Мрачный монах",  в самом деле,  существует! Но я не могу назвать  его имя, потому что он не из этого мира. Он - сам дьявол, принявший облик монаха, которому я продала свою душу и отдала тело.  Слышите,  я злая колдунья, а мой любовник - сам дьявол! Я завлекла капитана Феба,  чтобы принести его  в жертву. Мы  вместе закололи  капитана, а потом дико хохотали и пили его кровь! Я вошла в раж, и моя фантазия дико разыгралась. — Человеколюбие обязывает меня предупредить тебя, что, повинившись, ты должна ждать смерти, — сказал прокурор. — О, поскорей бы! - горько засмеялась я, и откуда-то из глубины полумрака, донесся тяжкий, полный отчаяния, вздох Клода... Жак Шармолю возвысил голос: — Цыганка, ты признаешься, что принимала участие в сходбищах, шабашах и адских колдовствах вместе с злыми духами, ведьмами и вампирами? Отвечай. — Да, — торжественно объявила я. — Ты видела барана, которого показывает Вельзевул в облаках, чтобы собрать шабаш, и которого могут видеть одни только колдуньи? — Да. — Ты признаешься а том, что поклонялась головам Бафомета, этим отвратительным идолам храмовников? — Да. — Что общалась с дьяволом под видом ручной козы, привлеченной к делу? — Да. — Наконец, ты признаешься и каешься в том, что с помощью демона и оборотня,  называемого "мрачным монахом", ты в ночь на 29 марта убила некоего капитана Феба де Шатопера? О, любимый! Ты снова превращаешься в призрака! И это все, чего я добивалась!  - Да! - бодро, почти весело ответила я, подняв глаза на прокурора и безмерно гордясь тем, как обдурила этого надутого идиота. — Пишите, писец, — приказал довольный Шармолю. — А вы, — продолжал он, обращаясь к палачам, — отвяжите узницу и отведите ее обратно в зал суда. Когда с меня сняли сапог, церковный прокурор осмотрел мою ногу, все еще неподвижную от боли. — Ну, беда невелика. Ты крикнула вовремя. Еще сможешь плясать, красавица! Затем он обратился к представителям правосудия: — Вот наконец правосудию все ясно. Это утешительно, господа. Барышня должна отдать нам справедливость, что мы действовали со всей доступной нам мягкостью.