Проводи меня до рая

Мы самозабвенно наслаждались любовью и не могли насытиться ею. Но то была не только земная страсть - это было подлинное единение душ и неутолимая жажда познания друг друга - чувств, знаний, помыслов, стремлений, - словом, внутреннего мира.  Клод с его безграничной мудростью напоминал мне таинственную книгу с  непредсказуемым сюжетом, которую невозможно прочесть и постичь до конца.  Но я пыталась это сделать  - с искренним наслаждением и упоением. Временами мне было неловко рядом с ним, ведь вести учёные разговоры я не могла. О чем я могла рассказать такому необычайно умному человеку, как Клод? Разве что о путешествиях своего табора по разным странам, о жизни разных народов, которые мне приходилось видеть. Нужно сказать,  он слушал меня с интересом (или же просто делал вид?), и, к моей чести, необходимо отметить,  что я была довольно неплохой рассказчицей и живой собеседницей. Вместе с тем, я очень боялась наскучить любимому, поэтому в его обществе предпочитала больше молчать и жадно внимать его речам. Ещё со времен жизни с Пьером, я научилась быть внимательной собеседницей  и благодарной слушательницей. Однажды Клод подарил мне настоящий праздник духа... *** Подошёл к концу третий день нашей жизни в убежище, и когда вечер достаточно окутал мглою засыпающий город,  Клод повёл меня с собой,  чтобы, по его словам, открыть мне некую тайну. Наконец, прокрадываясь,  словно воры, мы приблизились к Собору. Но Клод повёл меня не в храм, а в одну из двух старых башен, где находилась его тайная комната. Уже совсем стемнело,  но, к счастью,  в руках у Клода был светильник, который освещал нам путь. Нам пришлось одолеть высокую лестницу, прежде, чем Клод открыл тяжёлую дверь замысловатым ключом, который он всегда носил в сумке, висевшей у него на поясе. Зайдя в эту комнату вслед за Клодом, я невольно ужаснулась. В полумраке на столе лежали циркули и еще какие-то штуки, названия которых я не знала. С потолка свисали скелеты животных. Человеческие и лошадиные черепа лежали на манускриптах, а в углу стоял огромный скелет. На полу, без всякой жалости к хрупкости их пергаментных страниц, были накиданы груды огромных раскрытых фолиантов. Увидев все это, я  вскрикнула от ужаса. - Не бойся. Это мой кабинет. Здесь я занимаюсь наукой, - гордо объяснил мой возлюбленный.  - Здесь я не разрешаю появляться даже епископу. - И правильно! - нервно засмеялась я. - А то он, чего доброго, отдаст Богу душу! - Зря ты так думаешь,  - улыбаясь, протестовал Клод. - Многие епископы были весьма учёными людьми. К примеру,  епископ Гуго Безансонский, который устроил эту башню. Или Гильом Парижский, который начертал на камнях Собора таинственные  знаки. Молва их обвинила в чародействе. - Так ведь и про тебя говорят то же самое, - негромко заметила я. - Это судьба всех учёных людей прошедшего и даже нашего времени - быть обвиненными в колдовстве, - грустно заметил Клод. Перед тем, как устроиться в кресле, он зажёг ещё пару ламп, в кабинете стало не так жутко, и мой страх сменился интересом. Осторожно подойдя к шкафам, я увидела в них множество всяких пузырьков и колбочек с разными веществами. Особенно меня впечатлили баночки, где дрожали металлические хлопья, похожие на золотые листья, которые в вечернем сумраке смотрелись необычайно красиво. Залюбовавшись, я решилась взять одну из этих баночек в руки. - Нравится? - спросил он. - Да, очень красиво! - Это скромный результат моих научных опытов, - объяснил он. - Похоже на золото... - Если бы! Это всего лишь медь! - И все равно это чудесно! - восхитилась я, осторожно поставив склянку на место. - Ты и сейчас занимаешься этими опытами? - Нет, - честно признался Клод. - Я давно здесь не появлялся. Повсюду пыль и паутина... Как видишь, я все забросил. - Отчего же? - огорчилась я. - Да ты и сама знаешь, - весело отозвался Клод. - Неужели из-за меня?! - воскликнула я, пристально посмотрев на него. Мой друг улыбнулся и утвердительно кивнул. - Что же я с тобой сделала?! - Убила во мне усердного учёного, превратив его в глупого влюблённого школьника, притом очень ленивого. - Я этого не хотела! - Должно быть, это ужасно, но мне это нравится! - весело рассмеялся он. - Никогда бы раньше не подумала, что ты смеяться умеешь! - Да я и сам не думал! - все тем же весёлым голосом отозвался мой любимый, и в тот момент я увидела в нем не сурового мужчину зрелых лет, а беззаботного юношу... - Посмотрел бы на меня сейчас Жанно! - после недолгой паузы задумчиво проговорил он. - Что бы он сказал?.. "Братец, какой же ты мерзкий лицемер!" И был бы прав! - Нет, он никогда бы так не сказал! - решительно возразила я. - Я думаю, он бы очень обрадовался, увидев тебя счастливым... - Может, и так, - согласился Клод. - При всех своих недостатках он был добрый в глубине души. - Я знаю, - поддержала я. - Хоть я, к несчастью, и не успела узнать его лучше, но он твой любимый брат - и он не мог быть по-настоящему злым... Запутавшимся, но не злым... Возникла тяжёлая пауза. - Неужели ты все это прочитал? - поразилась я, снова переведя взгляд на шкаф, в котором находилось огромное количество разных томов. - Говоря по правде,  я прочитал гораздо больше,  - скромно заметил Клод. - Ты мудрый, как Соломон! - восхитилась я. - Благодарю, моя  Агнесса. Как я тебе говорил,  наука была моей истинной страстью... - О, расскажи! Мне так любопытно об этом узнать! Клод начал свой рассказ: - Мои родители со дня моего рождения  предназначили меня к духовному званию. Читать  учили по-латыни, и очень рано привили мне привычку держать глаза опущенными и говорить тихим голосом. Совсем еще маленьким я был отдан отцом в коллеж Торши, в квартале Университета. Там я и вырос над молитвенником и словарем. Впрочем, я и от природы был ребенком серьезным, тихим и задумчивым. Я отлично учился, быстро запоминал, никогда не шумел, не участвовал в разных забавах и драках, не знал, что такое давать пощечины и вырывать волосы. Зато я был самым ревностным посетителем всех больших и малых учебных заведений улицы Сен-Жан де Бове. Начиная свою лекцию канонического права в школе Сен-Вандрже-зиль, аббат Сен-Пьер де Валь всегда видел, как я, вооруженный пером и чернильницей, готовился записывать слова лектора в лежавшую у меня на коленях тетрадь, для чего зимою я должен был отогревать дыханием окоченевшие от холода пальцы. На лекции мессира Миль-Дилье, читавшего по понедельникам в школе Шеф-Сен-Дени, я, весь запыхавшись, прибегал первым. Ни разу не случалось, чтобы я не поспел туда к тому моменту, когда растворялись двери школы. Благодаря этому  уже в 16  лет я смело мог бы потягаться   в мистической теологии с любым из отцов церкви, в канонической — с любым из членов соборов, а в схоластической — с кем угодно из докторов Сорбонны. Изучив до тонкости богословие, я с жадностью набросился на различные  научные сочинения великих людей - королей и епископов. Переварив эти сочинения, я ухватился за медицину и за свободные искусства. Я изучил науку о целебных растениях и о составлении мазей, основательно ознакомился с различными способами лечения лихорадок, ушибов, нарывов, ран и тому подобного. Знаменитый Жак д'Эпар охотно выдал мне диплом врача, Ришар Гелен – диплом хирурга.  С тем же успехом я прошел и все ученые степени в изящных науках: лиценциата, магистра и доктора. Я изучил языки: латынь, греческий и древнееврейский — тройную святыню, мало кого привлекавшую. Меня пожирала горячка знания, и я накапливал его с ненасытностью скряги. В 18  лет я уже прошел все 4 факультета - философии,  юриспруденции,  богословия и медицины. Казалось, я видел в жизни только одну цель: знание. А потом погибли родители,  и мы с Жаном остались одни. Я пытался воспитать его хорошим человеком,  но ещё в школе он стал отчаянным лентяем и хулиганом. Постоянно затевал драки и скандалы, мне на него непрестанно жаловались, и Жан опозорил фамилию Фролло.  В институте дела были ничуть не лучше, а даже ещё хуже. Мой брат связался с дурной компанией,  много пил и безбожно развратничал. В конце концов,  его отчислили из университета,  несмотря на то, что я стал уже влиятельным человеком в городе. Я сильно злился на Жана,  повторял ему, что он плохо закончит, а он только смеялся... К сожалению,  так и случилось... Но на самом деле я злился на себя... за то, что бессилен уберечь его от соблазнов мира... Клод умолк. - Получается,  до встречи со мной ты был вовсе не так счастлив,  как пытался уверить? - Да, я был несчастлив... Опечаленный таким поведением брата,  я с еще большей страстью бросался в объятия науки,  набирался большей и большей учености и, сообразно с этим, становился все более суровым священником и все более печальным человеком. Я уже в молодости прошел почти весь круг положительных официальных, дозволенных законом знаний. Теперь мне ничего более не оставалось, как перейти через границу этих знаний и искать другой пищи для утоления своего ненасытного духовного голода. Я поглотил всю стряпню тех 4 громадных кухонь, которые называются университетскими факультетами, и пресытился ими раньше, чем успел насытиться. Тогда я стал проникать дальше и глубже и рваться за пределы этой ограниченной, строго замкнутой самой в себе, чисто материальной науки. Рискуя своей душою, я забрался в таинственную пещеру запретного знания и уселся за ту мистическую трапезу алхимиков, астрологов, герметиков, на верхнем конце которой в былые века сидели Авероэс, Гильом Парижский и Николай Фламель, а другой, освещенный семисвечником, терялся в дверях Востока, где за ним виднелись тени Соломона, Пифагора и Зороастра... Таким образом,  я всерьёз увлёкся алхимией... Начал поиски философского камня, который превращает любой металл в золото и источает эликсир жизни... - Получается,  я не первая твоя запретная страсть? - насмешливо заметила я. - Первой была алхимия, с которой ты прелюбодействовал, изменяя святой христианской вере? - Да, запретный плод сладок... - Но разве не он погубил Адама? - Он... именно он. Но мы, падшие дети Адама, слепо следуем за ним, в своей гордыне, пытаясь сравниться с Богом... Клод замолчал, и возникла тяжёлая пауза.  Я поняла, что была не очень тактична. - Милый,  я тебя обидела, да? Прости... - Нет, что ты? Ты права... И со временем, перейдя 50-летний рубеж,  я понял, что как был дураком, так и им остался! - Ну зачем же так? Ты же мудрее всех на свете! Скажи, это правда, что ты с самим королем знаешься? - Да, - нехотя отозвался мой друг. - О, как интересно! Расскажи мне, пожалуйста... - Это случилось 6 лет назад. Я вернулся с вечерней службы и принялся за чтение, как вдруг в дверь моей комнаты постучали... Я открыл дверь - и не поверил глазам! На пороге стояли придворный врач Жак Куаксье, а с ним - сам король Людовик! - Он был в короне? - оживилась я. - Нет, короны на нем не было, но я сразу узнал его и опустился на колени. Король велел мне подняться и кротко сказал, что в святых стенах церкви он лишается своей власти... - И он не сердился на тебя за ту историю с принцессой? - Ничуть. Он все понял. Он - человек верующий и сам отлично понимает,  что в мужском монастыре женщине не место, вне зависимости от её положения... - Так он очень добрый, наш король Людовик! - радостно заметила я. - Да, в тот вечер король был очень добрый, потому что сильно болел и смиренно обратился ко мне, как к врачу, ибо лучшие доктора ему помочь не могли. Куаксье зубами скрипел от зависти, мы ударились в научную дискуссию, где я говорил о вреде печатных книг... О, это было занятно! - Почему ты думаешь,  что печатные книги вредны? - удивилась я. - Если честно,  они меня пугают! - признался Клод. - Что же страшного в печатных книгах? - не понимала я. - Книгопечатание неизбежно вытеснит другие виды искусства, к примеру, такие, как зодчество, и это печально. Увы!  Малое осиливает великое; один зуб в состоянии разрушить целую массу, нильская крыса убивает крокодила, рыба-меч убивает кита, а книга убьет здание. - Ты и теперь находишь книгопечатание злом? - осторожно поинтересовалась я. - Теперь... моё мнение несколько изменилось... Точнее, я нашёл в себе силы смириться с новыми веяниями времени... - Я думаю,  это правильно,  - ответила я, с удовольствием выпутываясь из философских дебрей, куда неосторожно завёл меня Клод. - Ещё я с жаром говорил королю и Куаксье, что современная наука - это чепуха, - продолжал Клод свои воспоминания. - Почему чепуха? - изумилась я. - Ты - великий учёный, и отрицаешь науку?! - Не отрицаю, - терпеливо втолковывал мой собеседник. - Я лишь хочу сказать, что наука полна заблуждений... Прости, дорогая, тебе, должно быть, со мной ужасно скучно! - Нет, нет, ничуть! - торопливо возразила я. - Даже от Пьера я не слышала таких занятных речей! Ты говоришь, как пророк! - Какой там пророк? - грустно улыбнулся он. - Просто наша наука полна очевидных нелепостей. Ну как можно верить в то, что рану возможно вылечить жареной мышью, а стариков - вновь сделать юными, перелив в их жилы молодую кровь? Как можно воображать, что каждый луч звезды изображает из себя нить, прикрепленную к голове человека! — насмешливо говорил Клод. - А Куаксье верил во все это и смотрел на меня, как на сумасшедшего, потому что я пытался убедить его в обратном... Я чувствую, что человечество выросло из своих знаний, как человек - из своей детской одежды; что мир стоит на пороге больших изменений и новых открытий, и наука станет совсем иной... Но мы до этого не доживём... Наверное, даже ты, Агнесса, не то, что я... - О, Клод, ты говоришь о таких вещах, о которых другие люди даже не задумываются! - восторженно заметила я. - Наверное, ты был бы счастлив в далёком будущем, где люди станут такими учёными, что мы и представить себе не можем... - О, я не уверен, что хотел бы там оказаться! - снова удивил меня Клод. - Будущее ещё более тревожно и ужасно. Люди убьют Бога. - Убьют Бога?! - изумленно переспросила я. -Как это? Разве Он не бессмертен? - Конечно, убьют не в прямом смысле... Но люди настолько возгордятся своими знаниями, что перестанут в Нем нуждаться, в Него верить и торжественно объявят, что Его нет. Но счастливы они не будут. В конце концов, человечество убьет себя... - Все же мне кажется, ты обладаешь даром предвидения... - проговорила я, трепетно внимая каждому его слову. - Не нужно обладать даром предвидения, чтобы понять это... Достаточно раскрыть Книгу Откровения... -О! Я читала эту книгу, и она страшная! Остаётся только порадоваться, что мы живём не в те времена! - грустно вздохнула я и, чуть помолчав, сменила тему на более приятную: -А как же король? Он, верно, был тобою очарован? - Король - да, чего не скажешь о Куаксье. Но, несмотря на то,  что этот выскочка был старше меня по возрасту, я его очень ловко смирил и выразил готовность сделать его своим учеником. - Так и надо этому Куаксье,  - поддержала я. - Я горжусь тобой! - Кажется,  я зашёл слишком далеко,  - заметил мой любимый.  - Но, к счастью,  король был на моей стороне и пригласил меня на следующий день в свой дворец. Я принял высочайшее приглашение, и вскоре вылечил Людовика, после чего он настолько приблизил меня к себе,  что это вызвало зависть многих придворных, не говоря о Куаксье... - Должно быть, ты королю очень нравишься! - гордо заметила я. - Я думаю,  тут все проще. Король знает,  что я увлекаюсь алхимией,  которая, в случае успеха,  позволяет получить много золота, а этот старый скряга очень любит богатство. Тем более, согласно молве, я уже нашёл огромный философский камень,  который прячу в подвале старого дома... - Это правда? -живо отозвалась я. - Если бы его было правдой, дорогая,  - отвечал он с милой улыбкой. -То французский король назывался бы Клавдием, а не Людовиком. Мне эта идея очень понравилась.  Подойдя к любимому,  я присела перед ним в почтительном поклоне и с упоением произнесла: - Клавдий Первый!.. Великий! Солнце Франции! Однако мой собеседник вознесся мыслями ещё выше: — Впрочем, на что мне французский престол! Владея тайной делать золото, я мог бы восстановить Восточную империю! - Это которая называлась Византией? - уточнила я, вспомнив рассказы Пьера. - Совершенно верно! Прекрасная христианская страна,  погибшая так бесславно... Если бы я только мог! Этот поначалу шутливый разговор вызвал во мне глубочайшее чувство благоговения. - Ваше Величество, я в восхищении! - воскликнула я, целуя ему руку. - И я Ваша раба навечно! Мой король,  Вы позволите мне прислуживать Вам? Другие будут Вам вышивать шарфы, а я, Ваша служанка, буду хранить их. И я буду довольна  обтирать пыль с Ваших сапог! - Протестую! - энергично возразил будущий монарх.  - Ты станешь моей королевой, а я буду во всем послушен тебе! - Королевой?! - радостно переспросила  я, поднимаясь и подходя к маленькому окну.  - О, как бы я хотела стать королевой! Ты знаешь,  что бы я сделала? - Хм, сейчас я попробую угадать, - призадумался мой любимый.  - Наверное,  ты бы заказала для себя гору красивых платьев, драгоценных украшений и устраивала бы множество праздников и приёмов с весёлыми песнями и танцами... Я прав? - О, мой милый! - горестно воскликнула я.  - Ты говоришь,  что любишь меня,  а сам ничего обо мне не знаешь! Слушай! Если бы я стала королевой, первым делом я разрушила бы все эшафоты, виселицы, позорные столбы, погасила бы все костры Инквизиции, после того, как сожгла бы в них все орудия пыток - до единой безобразной вещи!.. Единственное наказание,  которое я бы оставила,  - это тюрьмы, в которых преступники оставались бы до своей смерти, если бы не хотели исправиться. Я хочу, чтобы суды были честными, а в мире не было бы места таким, как Тортерю и Шармолю! Потом я накормила бы голодных и утешила несчастных, позаботившись о том, чтобы в моем королевстве не было ни одного нищего и нуждающегося... А уже после того можно подумать и о таких пустяках, как платья и украшения... Я говорила страстно,  и теперь пришёл черёд Клода удивляться. - Да,  душа твоя полна жалости и сострадания, ты светишься прекрасной кротостью, ты добра, ты кротка, ты милосердна и прелестна. Но, боюсь, твоя мечта недосягаема... По крайней мере, в ближайшие несколько веков... Мир слишком жесток... Да и мне не бывать королем, потому что философского камня,  скорее всего,  не существует, впрочнм, и сама алхимия (хотя и содержит зерно истины) - всего лишь красивая иллюзия... - грустно признался несостоявшийся Клавдий Первый. - Это тебя огорчает? - спросила я. - Ничуть,  - поспешно возразил он. - Теперь мне не нужен ни философский камень,  ни наука! Ведь у меня есть ты! Устав разочаровываться, я обрел счастье в тебе! Ты пленительнее алхимии. В твоих глазах больше тайны, чем в свете луны. Я, который считал себя зимой... теперь зелёное дерево... - Когда-то - кажется, это было несколько жизней назад - Пьер спросил меня,  что такое любовь,  а я ответила, что это когда двое превращаются в Ангела... Спасибо,  что дал мне познать это... Ведь я больше, чем королева, - я любима тобой! Мы умолкли. И вдруг мое внимание привлекло странное слово на незнакомом мне языке, которое было вырезано на стене крупными буквами: ANAГKH** Я подошла к стене и провела пальцем по замысловатым линиям, образующим эту надпись. - Что это за слово, любовь моя? - поинтересовалась я.  - Наверное,  это какое-то таинственное алхимическое заклинание? - Не совсем,  - с улыбкой ответил Клод.  - Это греческое слово, означающее "рок". Я написал его здесь, когда понял, как безнадежно влюблён в тебя... Помолчав несколько мгновений,  он добавил печальным голосом: - Пройдут долгие годы, моя рука истлеет в могиле, единственным напоминанием обо мне станет это слово... Но люди, прочитав его, не поймут, кем, когда и почему оно было написано... - Вот тут я с тобой не соглашусь, - горячо поспорила я. - Когда наши тела будут спать в могилах,  а души парить в Небесах, даже когда пройдут годы и столетия, люди не забудут наши имена. И даже когда от этого Собора не останется камня на камне, о нашей любви продолжат писать книги, слагать стихи и поэмы... Нас будут помнить, пока существует мир!..