Проводи меня до рая

В Реймсе началась наша новая жизнь.  Хотя для меня это была не жизнь. По приезде в новый дом я слегла в  постель, не вставала и ничего не ела - сам вид пищи был мне противен. В отсутствие Клода разум вернулся ко мне, и я очень боялась,  что наше с ним безрассудство возымело ещё более серьезные последствия. Должна сознаться, что в затаенной глубине сердца я об этом даже мечтала - у меня появилась бы бесценная  крепкая нить, навсегда связавшая нас с милым Клодом... Но разумом я понимала,  что подобное развитие событий было бы просто ужасным. Нет, я не боялась для себя ни порицаний, ни позора, ни косых взглядов в свою сторону, ни физических мучений, неизбежных в подобных ситуациях... Я боялась только, что это нанесло бы сокрушетельный удар моей бедной матери, который её  и без того измученное сердце могло бы не вынести... А я отныне считала себя ответственной за ее судьбу... Я от всей души кляла наше с Клодом безумство, обусловленное не только болезненной страстью, но и тем, что расставаться мы вовсе не думали, а решили навсегда быть вместе, поправ веру, обеты, человеческий и Божий суд... И, если бы не роковое для нас решение жестокого короля, ничто не могло бы разлучить нас... Поэтому мы ничего не боялись,  тем более, что мой возлюбленный ни в коем случае не был бы таким вероломным, как мой отец-виконт, бросивший мою мать беременной и обрекший ее на поношение, нужду и позор... Лежа в постели без сил, я часто прокручивала эти мысли в своей голове, и они жалили меня, как рой обозленных пчел. Но, к счастью, мое тяжелое недомогание было вызвано не ожиданием ребёнка,  а тяжелым горем и тоской, которые моя мама вполне разумно списала на пережитые потрясения. Постепенно физически я выздоровела, а душа болела гораздо дольше. Несколько недель я пребывала в ужасной тоске, и ничего не радовало - один день походил на другой,  и временами мне хотелось умереть. Однако я понимала, что должна быть сильной ради матери, которая живёт только мной. Наша взаимная любовь и привязанность была просто невероятной. Мы старались окружать друг друга теплом, заботой и радостью, а иного общения нам было и не нужно. У неё была я, у меня была она, и мы стали друг для друга целым миром... К счастью, ее здоровье,  подорванное многолетней скорбью обо мне и тяжелым подвигом, понесенным ради меня, восстанавливалось довольно быстро, она активно возвращалась к нормальной жизни, и в этом ей помогала наша любовь. Между нами не было никаких секретов... Кроме, конечно, одного, самого главного,  который я хранила глубоко в истерзанном сердце... Вскоре по прибытии в Реймс, как только мне позволили силы, мы исполнили свое желание и надели мои детские башмачки на статую Младенца Иисуса,  находящуюся в храме. Это было меньшее, чем мы могли отблагодарить Его за наше чудесное воссоединение. *** Мама была права - наша жизнь в Реймсе стала по-настоящему счастливой. Наш дом был небольшой,  но очень уютный и красивый. Правда,  нам приходилось довольно много работать. Забегая немного вперёд, скажу, что мама довольно быстро обучила меня своему ремеслу швеи и вышивальщицы. По её собственным словам,  я оказалась способной ученицей, которая в этом искусстве намного превзошла её саму, а уж она была знатной мастерицей. Хотя моя мама не могла быть объективной, но так думала не только она. Наши с ней работы очень ценились, и от заказчиков не было отбоя. Нужды мы никакой не имели,  да и богатства тоже, но оно нам было и не нужно. Служанки у нас не было, с работой по дому мы справлялись сами, причём довольно легко, так как обе были совсем  не ленивы. В свободное время я очень увлекалась чтением, главным образом,  религиозных книг, так как сделалась ревностной католичкой. Более того, усиленно постигала латинский, чтобы лучше понимать церковные службы.  К моему немалому облегчению,  латинский оказался не таким уж сложным и, как выяснилось, в значительной степени походил на французский,  который я знала практически в совершенстве. В Реймсе мы с мамой вели довольно замкнутый образ жизни - после стольких лет там нас почти никто и не помнил. К слову о моем отце, как мы узнали, он все так же беззаботно жил в собственном богатом замке с прекрасной женой Изабель и 14-летними детьми-двойняшками - Ариадной и Робером. Однако знакомиться с новоявленной родней у меня не было ни малейшего желания. Со мной оставалось лишь мое прошлое. Часто я вспоминала своих друзей из Парижа - Пьера, Квазимодо и, конечно же,  рогатую "сестренку" Джали, о которых много и часто рассказывала маме. А Клод? О нем - разговор отдельный. *** Моя мама боготворила его и говорила о нем с неизменным восторгом. Я отзывалась о Клоде подчёркнуто прохладно, называя его "старым занудой" и "скучным ханжой". - Как ты можешь такое говорить? - возмущалась мама. - Отец Клод  - святой человек! Он поддерживал меня в самые тяжёлые годы жизни! Он спас тебе жизнь... Помог нам с тобой найти друг друга... И я уж не говорю о том, что он помог нам деньгами... А ты так говоришь! - Я вовсе не говорю,  что он плохой. Я всего лишь хочу сказать,  что он невыносимо скучный старик, - без всяких эмоций говорила я. Ее разговоры о "святости" Клода были для меня мучительны, благо, Создатель не обделил меня ни хитростью, ни артистизмом. Ослепленная восхищением, моя бедная, наивная мама, конечно же, не задавалась резонным вопросом, что я делала в его доме и почему мы с ней не жили там вместе? И как в руках Клода оказался башмачок из моего амулета? Маме эти вопросы никак не приходили в голову, она питала детскую уверенность в том, что добрый священник бескорыстно помогал несчастной девушке, попавшей в большую беду. Если он и любил меня, думала мама, то только как дочь. Наша внушительная разница в возрасте, равно как и безупречная репутация Клода, и его громкая слава совершенного женоненавистника - питала мамину уверенность настолько, что, если бы даже я рассказала ей всю правду, о том, как мы с ним проводили жаркие летние ночи, пока она смиренно молилась в Соборе, мама ни за что не поверила бы... да ещё и немилосердно обругала бы меня за такую дикую ложь. В глазах моей матери Клод был непогрешим, как сам Папа Римский, а, может, и ещё больше... Ну, а я не предала бы любимого даже под пыткой! *** Через 2 с небольшим месяца после нашего прибытия в Реймс я отметила свое 17-летие, что дало мне возможность для маленькой уловки. - Мама, - с невинным видом начала я. - у меня сегодня День Рождения, и мне хотелось бы сделать себе подарок. - Что же ты хочешь, малышка? - живо поинтересовалась мама. - Я хотела бы пойти к золотых дел мастеру, чтобы выбрать красивое украшение... - Конечно, доченька, - с готовностью согласилась она. - Если хочешь, я пойду с тобой и помогу тебе выбрать! - Спасибо, я сама смогу выбрать. В качестве подарка мама дала мне приличную сумму денег, я пошла якобы к ювелиру, а в самом деле просто прогуляться, и в скором времени довольная вернулась домой. - Посмотри, мама, какое я колечко я себе выбрала! - похвасталась я, гордо демонстрируя кольцо Клода, которое я до этого просто вынула из кармана и надела на палец. - И, правда, оно великолепно! - восхитилась мать. - У тебя замечательный вкус, Агнесса! - Это потому, что я вся в тебя! - улыбнулась я. Вот таким легким и нехитрым образом мне удалось "узаконить" прощальный подарок возлюбленного, не вызывая у мамы лишних вопросов. С этих пор я с ним никогда не расставалась и всегда носила его на пальце с такой же гордостью, как и крест, всегда висевший у меня на груди взамен утраченного цыганского амулета. *** Ночи мои были мучительны. Меня безжалостно терзала жестокая тоска о Клоде, который настойчиво проникал в мои мысли, мечты и воспоминания, пестрящие в моем воображении богатой палитрой - от невинных ло интимнейших... Я все думала о нем, как он и что с ним... Порою эти мысли изнуряли меня настолько, что я порывалась не раз вернуться к нему в Париж. Но об этом было нечего и думать - пока жив старый король, путь мне туда был заказан. Бесконечная разлука с любимым стала моим палачом, более жестоким, чем сам Пьера Тортерю. Это был мой личный ад, который не только не думал остывать, но и разжигался с каждой ночью всё сильнее...