собачьи бега

я обрадуюсь любому твоему прикосновению (прикосновению) посмотри, как я играю с твоей тенью твои розовые пальцы — вот и все мое меню трясу лохматой головою, за тобою семеню этот собачий поцелуй, этот собачий поцелуй этот собачий поцелуй предназначается тебе.

он – потрескавшаяся кожа – сукровица, больно, когда водой. щиплет, режет, колется. нежусь у его ног, лащусь под руку, принимаю все – от ударов до ласковости. стыдно, до трясущегося подбородка и затекающих в уши слез, до поскуливания и закусанных, растерзанных в кровь губ – подчиняюсь, позволяю ему все, что вздумается, раскрываюсь, отдаюсь – пусть забирает меня. я – его детская игрушка, его попытка в чистое, его ласковость и жесткость. я – оторванные глазки-пуговицы, треснутая по швам спинка и разодранные лапы. я – отломанные колесики, лопнувший пластик, осколками в ступни. растяяяягиваю, растяяяягиваю – как ириска между зубаааами – до боли и вырванных пломб - но все равно приторно, все равно приятно, все равно приносит удовольствие. еще, хочу – утыкаюсь ему носом в плечо, прошу – умоляю, трясусь. я – сгусток чего-то склизкого, красновато-дрожащего, на белом – солевой наркоман – плохо, но хочется больше и больше. смазано растекаюсь по полу, бормоча что-то в сгиб его локтя – не понимаю, что со мной – униженно, оскорбленно, противно, мерзко. мне нравится. слышу колотящееся сердце, где-то в глотке – хочу его вытащить, выбросить наружу, швырнуть на пол, как пойманную рыбу – чтобы трепыхалось в последних конвульсиях, чтобы ударить камнем – и все – избавление. он поднимается на ноги – смотрит сверху вниз, улыбается, вопросительно: понравилось, мол - и я улыбаюсь в ответ: да, мол, спасибо – как можно шире, смеюсь, до крови – разрывает уголки губ; смотрю в его радужки – черные пуговки, кукольно-стеклянные – и не вижу ничего – пустота в абсолюте. он надевает брюки – смотрит сверху вниз, улыбается, утвердительно: я пошел, мол, не пропадай тут – и я – истощенный, заморенный, изголодавшийся нежностью – избито, скованно – прошу его остаться. он заплетает волосы – смотрит сверху вниз, улыбается, со снисходительной нежностью: прости, мол, ты же знаешь, я не могу – и я киваю головой: знаю, мол – но внутри все равно в который раз что-то рушится, засыпая обломками, раздавливая органы в кашицу. он выходит из квартиры, и даже не оборачивается, а я чувствую себя ребенком, брошенным в супермаркете, оставленным в одиночестве среди полок и других людей. хлопнувшая дверь по звуку напоминает разорвавшийся в стволе пистолета порох. я подскакиваю на ноги, пытаюсь попасть ногами в штанины брюк, пару раз запинаюсь, несколько раз падаю, сбивая щиколотки и локти, бормоча и причитая себе под нос, удивляясь собственной медленности; наивно, по-щенячьи, путаясь в собственной глупости. дышу, дышу, дышу – осталось высунуть розовый слюнявый язык наружу – до дымки перед глазами и ватности пальцев. вижу его забытую майку, белеющую на солнце – мой символ проигрыша; мой кролик на зеленом поле. в голове воют трибуны. и я бегу за ним, будто собака. где мой хвост? где мои четыре лапы – почему только две, и те неполноценные? подвываю, поскуливаю. через лестничные пролеты. стой. стой. не уходи. не бросай меня. постой.

не бросай меня.

подожди. послушай – как бьется сердце, как бьюсь я, мыслями, осколками, грязной посудой о стену – сбитыми синими фалангами. подожди. не бросай. не бросай меня. пожалуйста. вижу его спину, вижу его сердце, вижу его насквозь. догоняю в два шага, висну на нем, цепляюсь пальцами, униженно – умоляю. он смотрит на меня с непозволительной нежностью, с сожалением, с тоской, не опускаясь до жалости. я понимаю, что это конец. – прости, – решающим выстрелом, таким убивают никому ненужное больное и старое. ставки проиграны. он исчезает, уходит, испаряется, а я слышу хруст своих костей черепа – ударом тупым предметом – больно, я ненавижу его – выемкой в темечке – я люблю его – пластырем и зеленкой – не поможет, ну и не надо – я люблю его. я его ненавижу.