Комната номер 14

Земля была донельзя сухой, её вдоль и поперёк испещрили «морщины"—верные спутницы засухи. На ней в отличии от самых жарких пустынь не было ни единого клочка травы, ни одно перекати-поле не гонял ветер. Пасмурное небо было покрыто сплошь и рядом тяжелыми облака, казавшимися свинцовыми. Это было-бы несомненно одним из самых ужаснейших мест на планете, но к счастью это лишь сон. Посреди всего этого стояла гора, так могло показаться на первый взгляд, но это было обманкой. За подножие горы можно было принять края рясы чудовища*1, чья борода походила на ледник, а его голову скрывали облака. Перед ним на коленях сложив молитвенно руки, сидел Пушкин. —Александр, ты проклят! Ты понимаешь, что ты проклят? —ревел чудовищный голос, больше похожий на раскаты грома, —то, что ты принимаешь за любовь — иллюзия. Это болезнь! —продолжало чудище. —Не, ты не можешь знать наверняка, —чуть слышно ответил Пушкин. —Что? Что ты сказал? —чудовище готово было лопнуть от злости, Да как ты смеешь мне перечить?! Неразумный юнец! —Это любовь! Прекрасное и возвышенное чувство, то самое, о котором пишут в книгах… Чудище разразилось громогласным хохотом. —В книгах? Ну тогда, горе-писатель, перейди наконец от слов к действиям. Попробуй вместо каждой написанной строчки сделать шаг на пути к признанию. Что, не можешь? А почему-же? Да потому что стыдно, сты-дно. Но тогда ответь мне, Александр, почему тебе стыдно за твоё «прекрасное возвышенное чувство»? И чудовище вновь залилось сотрясающим землю смехом. Пушкин пытался ответить своему мучителю, но слёзы душили его. Слова чудища были для него, как солнечный свет для вампира. Но если в случае вампира ему наносились физические увечья, то Александра это ранило глубоко в душу и вызывало невыразимую боль. Именно на этой ноте Пушкин проснулся. Несколько секунд он просто лежал, уставясь взглядом в потолок и лишь потом из его глаз потекли слезы. Да, именно потекли. Не полились в три ручья, не заструились по его щекам, ведь несмотря на всё, автор не преследует цели показать Александра Сергеевича, как главную героиню—истеричку третьесортного романа*2. Плакал Пушкин к слову не только из-за размолвки с Пущиным, которая имела на самом деле более серьёзные причины, чем опоздание Александра, но об этом позже. Он плакал, потому что понял и понял давно причину всех этих взглядов, касаний с целью якобы «направить движение штриха», а также он осознал и своё желание делать аналогично, но только не скрываясь. Он вспоминал своё детство и мечтал вернуться туда. Представлял, как проснется от того, что действительно выспался без вечной усталости и долго лежал-бы рассматривая ворону, но не ту, что выронила кусочек сыра, а ту, которая появилась из теней на шторе в спальне. На подушку со свеже-накрахмаленной наволочкой упало ещё несколько прозрачных солёных бусинок. Потом Александр резко сел на кровати, вытер слёзы рукой и начал быстро собираться на занятия, с горькой улыбкой подумав: «Уродам поблажек не делают.»