Внимание! Взрывоопасно!

***

      Изуку пять, и Изуку думает, что ему совсем не везет.         Ему не повезло подвернуться под руку соседским пацанам-хулиганам, не повезло искоса взглянуть на них, не повезло огрести от друга детства за это сполна и достаточно. Порванные штаны, насквозь промокшая одежда и хлюпающие носки в вычурно-красных кроссовках в его понимании совсем не являются символом хоть какой-то удачи.         Изуку смаргивает соль с ресниц, потому что под мокрой тканью неприятно зудит. Он слабо хмурится, опечаленным взглядом засматривается на отражение в витрине — вид у него совсем уж плачевный — и бледные розовые губы начинают слабо дрожать.         Не в таком виде он хотел увидеться со своей сестрой.         То-чан. Сестренка То-ока. Цветочек и золотце, как ее привыкли называть в семье.          Хитока, если полным именем.          Хитока, у которой глаза с двойной радужкой, у которой густые, смольно-черные волосы. Которая милая и обаятельная, с такой доброй и нежной улыбкой, что в груди все млеет, греет аж до сладкой дрожи. То-чан — яркое-яркое солнце, бесконечно теплое зарево с милыми веснушками на пухлых щеках и мягкими-мягкими прикосновениями к его тонкой бледной коже.         Деку — так его обозвал Каччан — думает, что То-ока — единственная, кто не смотрит на него, как на какого-то жалкого отброса. Что она единственная, кроме матери, относится к нему мягко и с любовью — такой детской, по-настоящему искренней и живой.         И еще Деку думает, что То-ока — крайне смышленая. Впрочем, во всех своих догадках мальчишка оказывается абсолютно прав: когда он притопывает к дому сестры, то с порога на него налетает что-то неугомонное и громкое.   — Изучан!         С ног почти что сшибает. В это же время звонкий голос приятно грохочет в перепонках, обволакивает сознание и заставляет губы против воли растянуться в улыбке.         «..как же я рад тебя видеть..!» — звучит на задворках кудрявой головы.         То-чан обнимает крепко и чувственно, прижимается так, чтобы шеей к шее. Она не выпускает своего брата еще секунд пять, но все же отстраняется, почувствовав влагу и мокрые вещи.   — Ты.. почему весь мокрый? — недоуменно интересуется старшая.         То-ока забавно хлопает желто-синими глазищами. А потом вдруг хмурится, дует пухлые губы и голову смешно кренит вбок. У То-оки — малышки То-чан, пухлощекой милой ягодки — взгляд пропитан хмурой тучностью и неприкрытым волнением. От подобной и очевидной заботы у Мидории под ребрами жарко ломит судорогой.         Когда сестра резко хватает его рукой и втаскивает домой, то мальчонка не успевает возразить ни слова. Она затаскивает его дальше порога и вместе с ним шагает вверх по лестнице, крича:   — Ма-ам! Тут Изу-ото насквозь мокрый, чем можно его согреть?!   — Что?         Голос тетушки звучит приглушенно, Хитока повторяет вопрос криком.         Женщина выходит из гардеробной, и на губах Изуку вновь вспыхивает восторг. Какая же тётушка крутая!... — Ого, — удивленно выдыхает Сейери и садится на корточки напротив. — Ну и кто же это тебя так?          Изуку мнется, бурчит что-то невнятное, скомканное, пока теплые женские ладони поднимают его на руки.   — ..ну там была большая лужа, и я нечаянно упал, но мне честно не больно! Хотя портфель тоже промок, ну, и, я, в общем-то случайно, но не совсем и..-!   — Ничего не понятно, но очень интересно, — Кирин хмыкает беззлобно и весело, вдруг крепко-крепко обняв. — Так, малец, а сейчас будет очень тепло, так что не пугайся раньше времени!         От Сейери вдруг дымно валит пар. Изуку смешно зажмуривается, хватает разгоряченный плазмой воздух и мило-мило чихает котенком. В ответ он хватается за тетушкину шею крепко-крепко и чувствует, как что-то горячее и теплое приятно обжигает кожу, а потому жмется сильнее и приятно жмурится, греясь.   — Э, а меня ты так не грела, — То-чан оскорбленно и возмущенно округляет свои глазища, хмурится смешно. Мать ей улыбается с очевидной смешинкой.   — Что-то я не припомню, чтобы ты приходила домой вся мокрая, — ее лукавая улыбка-усмешка заставляет Хитоку своим же негодованием и подавиться. Сейери задорно подмигивает.         А Изуку сидит на чужих крепких руках, тычется озябшими пальцами в теплые плечи и мажет шмыгающим носом по ключице. Он слышит, как в коридоре появляется Хотеру, задорно предлагающая: — Хэй, Изу-чан, если тебя кто-то обижает, ты всегда можешь сказать мне об этом, — старшая из сестер игриво подмигивает ему. — Обещаю, они от тебя навсегда отстанут!       И Изуку весь краснеет, наливаясь маковым цветом. Он бубнит что-то вроде «все спасибо, я в полном порядке», и продолжает согреваться в обжигающе-теплых руках. Хитока с Хотеру хохочут во весь голос, шутя и веселясь, пока грудь тётушки исходит грудной вибрацией от тихого приглушенного смеха.       А потом из магазина возвращается Хикари-джи-сан, и тётушка Сейери приглашает к столу — на сладкие круассаны и французскую выпечку. И дети смеются, расхваливая еду и требуя еще. Изуку отчетливо запоминает:          Как же у То-чан хорошо...   ***         Изуку семь, и Изуку думает, что «не везет» совсем не ему.         Дождь льет завесой — непроглядной и страшной — под ногами мокро и часто хлюпает, но Изуку не жалуется. Он озадаченным, отнюдь не веселым взглядом обводит окружение, думая, что что-то здесь все-таки не так.         И был прав, чего уж там. Потому что когда Инко приводит сына на похороны его тетушки, то Изуку сестру не узнает совсем.   — ..То-чан? — зовет тихо, неуверенно.         Когда девчонка оборачивается, — а делает она это молча, одним своим пустым взглядом придавливая к бетонному полу каменной плиткой — Деку крупно вздрагивает. Удивленно хлопает своими огромными моргалами, пока человек напротив смотрит на него холодно и мертвенно.         Кислотно-голубой пигмент режет глаза. Это непривычно. Неправильно.       Деку хочется сказать, чтобы все вернули назад, потому что это не То-чан.        Потому что у То-чан — глаза были желто-голубые, с оттенками подсолнечных полей, и кристально-чистого неба в разгар жаркого, знойного лета. Потому что у То-чан были угольно-черные волосы, прямые и шелковистые; кожа, поцелованная солнцем и обсыпанная веснушками.       У девчонки перед ним — глаза в цвет ядовитого неона и кислотно-голубая шевелюра. У девчонки перед ним — мертвенно-белая кожа, синеватые мешки под глазами и ярко-сиреневые вены под кожей. У неё иссушенные волосы, по-взрывному выбивающиеся из челки и хвоста, и взгляд последнего отморозка. — То-чан, ты-   — Не зови меня так.         Изукун снова вздрагивает. Сдавливает губы в полосу и замирает истуканом посреди улицы.          Потому что ее голос сильно хрипит. Даже несмотря на то, что звучал он тихо, слова и тон были твердыми настолько, что ослушаться у Мидории не получилось бы ни за что на свете.         Он кивает нервно, под нос роняет сдавленное «угу, больше не буду». Когда Изуку в порыве неловкости ситуации рассматривает свои красные кроссовки, то думает, что сестра у него немного — нет, много. вообще-то, очень-очень сильно — поменялась.         И это пугает его.   — Ты.. что-то хотел?         Хитока зябко ежится. Уводит красные, наливающиеся слезами глаза, хмурясь.       Где-то внутри Деку разрывается мир. С грохотом разламывается в щепки. Изуку задыхается на целые секунды, потому что в его груди все больно, до кровавых нарывов скручивает в мясо. Мидория смотрит на свою сестру и думает, что ей сейчас в сто раз больнее.         Потому что ты не каждый день пропадаешь из дома на целую неделю.       Потому что не каждый день тебя ищет специализированный наряд, пачками набитый лучшими ищейками всего геройского комьюнити.          Изуку прекрасно понимает, что родственников каждый день не хоронишь.         Но он все равно решает рискнуть. Изуку давит губы в полосу, когда твердо шагает в ее сторону, расплескивая всю воду из глубоких луж. Он чувствует, чувствует, что сестра глядит на него удивленно, даже зло немного и раздраженно, но, почему-то, она инстинктивно шагает назад, и да, черт возьми, Изуку это чувствует, но не останавливается ни на пол секундочки. Изуку дрожит — из-за дождя, из-за холода и ветра, из-за чертового ливня — но несмотря на это уверенно подается руками вперед. Он обнимает ее скомкано и по-дурацки, но прижимается крепко-накрепко. Да так, что отдирать придется бульдозером.   — Мне жаль. Очень, — Мидория делает все, чтобы вслух не заплакать. Голос его почти не дрожит. — ..и я хотел сказать, что ты не одна.         Изуку чувствует, как плечи под его щекой крупно вздрагивают.   — И что я тебя люблю. И поэтому я никуда не уйду. Я буду рядом, обещаю!         Воздух из легких вышибает начисто. Быстро и сразу — Хитока порывается вперед с такой силой и резкостью, что на секунду Изуку даже отшатывается — и не потому что испугался, а потому что инерция. Однако в ответ он лишь сильнее утыкается подбородком в дрожащие кислотные волосы.       Хитока ревет навзрыд. Её разламывает удушающая истерика, жгучие, разъедающие слёзы и хрипящие отрывистые крики.       Изуку сжимает сестру как можно крепче и в очередной раз думает, что «не везет», совсем не ему. ***       Деку десять с половиной, и время течет с поразительной скоростью.       Казалось бы, еще вчера они с сестрой бегали друг к другу в гости, носились резво и громко-громко смеялись. Изуку все еще любит частенько закрывать глаза и мечтательно окунаться в приятное светлое прошлое.       Когда единственной проблемой было объяснить в очередной раз порванную штанину. Или спрятать синяк, появившийся черт пойми откуда.       Изуку вновь прикрывает веки. В памяти вспыхивает звонкий и заливистый хохот, сладкая французская выпечка и иностранный акцент. Изуку помнит невероятнейшую игру на рояле, горячие ладони То-чан в своих собственных и махрово-мягкий ковер под разноцветными носками со Всемогущим.       Изуку плотно зажимает глаза, когда в лицо летит дым от чужой причуды и сорванно закашливается. В грудь больно врезается чужой кулак, а ладони снова содраны об асфальт и грязный гравий. — Ха-ха! — И че, часто вы его так? — Да каждый день!       Противный хохот, как у гиен, звенит над ушами. Изуку с обидой поджимает губы. Опять.       Смех не останавливается. Он становится лишь громче с каждой секундой. Издевательства никуда не уходят.       Беспричудный.       Ты как?       Бесполезный.       Ты в порядке?       Никому не нужный.       Ничего не болит?       Отброс.       В голове — бедлам. Слова, переживания, все то тепло, что ему так часто дарили — уходят, просачиваются песком сквозь пальцы и в сознании заглушаются громким, издевательским..       Изуку?       Сдохни.       Мидория зажмуривается, когда слышит задорный крик и видит замахнувшуюся на него руку. Дрожь сотрясает тело, Изуку готов, он ждет, но.. ничего. Совсем ничего. Он слышит глухой стук над головой, а когда поднимает свои раскрывшиеся глаза, то- — Эй?! Это че за херня?! — вопит один из задир.       У Деку спирает дыхание. Его слепит обилие яркого-рыжего, вязи густого медового оттенка. Изуку не успевает обернуться, как со спины металлическим голосом звенит: — Съебались. Быстро.       Ох.       Изуку не верит. Его сердце сбивается с должного ритма, ладони влажно потеют. Он оборачивается и сам себе не верит. Стоящие перед Деку пацаны лишь щурятся, высматривая силуэт. Их злобные крики летят в глубину улицы.       Кислотно-голубой нехорошо сверкает в полумраке переулка ядовитым блеском. Старшая Мидория гневно чеканит сквозь зубы арктическое и стальное: — Съебались. На хер. Отсюда.       Голос искажает прорезавшейся по гортани плазмой. Мидория недовольно сжимает руки в карманах штанов. Она широко раскрывает глаза и смотрит на всю эту толпу придурков с очевидно читаемой угрозой во взгляде.       А Изуку не удерживает за зубами дрогнувшие, осипшее: — Хиччан..! — Тц. Пойдем отсюда, — вдруг выплевывает один из них. Другие же, недовольно зыркнув на эту девчонку, лишь бросают в след что-то злое и обиженное.       Проводив ушедших ублюдков ледяными глазами, Мидория подходит к брату. Она вытаскивает руку из кармана и протягивает её вперед — первые секунды Деку мигает заторможенно и неверяще. А после с живой горячностью хватается за нее и резво поднимается на ноги.       Изуку налетает сразу же и едва не сшибает с ног — Хитока стоит на своих двоих поразительно крепко и твердо. Изуку взрывается с восторгом и радостью, он обнимает крепко и несдержанно, и смазывает кулаком навернувшиеся слёзы. Внутри Мидории все сладко трепещет и вибрирует, когда он чувствует разлившееся по ребрам тепло.       И Хитока — вновь, как раньше — прижимает его крепче.       Хитока жмурится до белых точек из глаз, и чувствует, как сквозь черные ресницы проступает соленый глянец. Вся злость растапливается под горячим солнцем, рассыпанными веснушками, зелеными кудрями и лиственными радужками. Хитока на него смотрит, Хитока его слушает и гневный рокот демонов, клубившийся по венам и мышцам, быстро стихает. Жгучая и нефильтрованная ярость сворачивается в клубок. Она сладко дремлет до будущего пробуждения.       Изуку рассказывает: как же он скучал, как же Хиччан выросла. Изуку улыбается ей широко и так-так мягко, что в глазах снова щиплет от слёз.       И потому в ответ на всю его длинную реплику, Хитока лишь смаргивает соль с ресниц и поломанно улыбается, тихо шепча своему брату охрипшее: — Я вернулась.       Изуку мгновенно осознает, что готов разрыдаться прямо на месте.