Только холод

Джон уходит в лес. Сам по себе, не в дозор, не с компанией братьев, и те понимающе шепчутся, ни разу не пытаясь его сопровождать: смерть свою ищет. Тормунд говорит, что каждый мужчина имеет право выбрать, как ему умереть, и тоже не вмешивается — хотя он далек от рыцарских понятий верности, но все же понимает главное: Джон совершил предательство и, что даже хуже, убил безоружного человека, в чем нет ни капли чести. Джон не говорит с братьями. Иногда он много пьет, но эль не помогает — он засыпает, опьянев, и это временно спасает от кошмарных снов, но ненадолго. Просыпаясь, груз содеянного падает на душу еще тяжелее. Джон не может брать в руки нож. Он отламывает от ковриги хлеба куски, если та не порезана на ломти кем-то другим. Он отщипывает кусочки мяса. Он даже смотреть на ножи не хочет, потому что сразу же перед глазами возникает сцена — вот нож в ее груди, и его рука вонзила этот проклятый нож, а сталь, в отличие от огня, убивала драконов еще до ее рождения… и после, и во время. Арья рассказывала, что у нее есть список тех, кого она хочет убить, что она повторяла их имена перед сном и что это помогало ей держаться — рассказывала, когда еще ничего не произошло и она только вернулась в Винтерфелл, бросившись в объятия брата. У Джона теперь тоже есть такой список, но не тех, кому он желает смерти. И не он повторяет имена — его кровь их ему на ухо шепчет, когда он ложится спать. Эйемон, Эйерис, Рейелла, Рейегар, Элия, Лианна, Визерис, Рейенис, Эйегон. Последние драконы. Его семья — так или иначе, семья. Лианна и Элия не были драконами, но их убили за то, что они любили дракона… и только за это. Лианну тоже убили. Не сталью, но горем, страхом и заточением — будь она под лучшим присмотром, чем в Башне Радости, она бы выжила. Элия… про Элию думать не хочется. Но Джон думает. Лучше уж про нее, в ее смерти он не виноват, не он нанес удар, не он взял ее силой. Не он убил ее детей. То, что сделал его отец, по глупости или из драконьего высокомерия, осталось на вине Рейегара, но мертвые не чувствуют вины, и поэтому его стыд лежал отныне на Джоне — живом. Кому в наследство величие, Железный Трон и гордость, а кому — боль и позор. Но Джон заслужил — и, раз последний, то ему грехи и забирать. Волчьих снов он больше не видит. Призрак остался в Винтерфелле с Сансой, чтобы охранять ее, и Джон иногда думает — может, его глазами увидит сестру, но только слышит скорбную песнь обычных волков, и больше ничего. Мог ли бы он увидеть драконий сон? Дрогон выжил. Дрогон улетел, и его не нашли — единственное, что хочет знать Джон из происходящего вне Стены: все ли в порядке с сестрами (кузинами) и не убили ли Дрогона. Его хотят убить, он представляет опасность, Джон видел, насколько он опасен — но надеется, что его не найдут никогда. Или что он… может быть, он знал, куда лететь. Может быть, он не просто так забрал… ее. Они разумны — драконы. Не так, как люди, но разумны. Рейегаль понимал Джона… Рейегаль, которому он не был по-настоящему всадником. Рейегаль лишь позволял ему приближаться, носил его на спине, но не больше, чем лошадь носит ездока. Он не мог позвать Рейегаля и не мог ощутить, что думает дракон — а она могла, пусть была всадницей Дрогона. Она, та, чье имя Джон не повторял ни вслух, ни даже мысленно — не потому, что не хотел, но потому, что не имел на это права.             «Никогда не произноси мое имя» Она сделала то, что сделала. Она сделала это, зная, чего хочет, и она не была безумной, как Эйерис. Она понимала, что ее будут осуждать, но ее вело отчаяние и драконий гнев. А что вело Джона? Рука карлика, который вручил ему нож и приказал: убей? Драконам не приказывают. Волкам не приказывают. Даже псы могут отказаться слушаться хозяина. Лишь послушные овцы идут, куда скажут, даже если это путь в пропасть. Джон думал, что в том полуразрушенном зале у Железного Трона погибнут они оба. Надеялся, что Дрогон дохнет на него огнем — и он сгорит, потому что ему не хватало драконьей крови для истинной неопалимости. Потом надеялся, что его казнят — он совершил преступление, караемое смертью. В конце концов, его мог убить Серый Червь, мог и имел полное право, и это тоже была бы казнь и месть за свою королеву — королеву, а не хозяйку или освободительницу. Но его не тронуло ни драконье пламя, ни палач, ни клинки Безупречных. Его наказанием было жить — здесь, на Стене. Джон однажды уже умирал, это было бы не в новинку для него, и он помнил — это было не так больно. Немного больно сначала, когда грудь пронзали первые ножи, а шестой нож он даже не почувствовал. Только холод. Жить же, зная, что сделал, неся в себе всю вину мертвых, слышать их имена в своей крови, избегать ножей, лишний раз не смотреть на огонь и помнить все, даже то, чего не видел, даже то, что произошло до его рождения — это было наказанием хуже смерти. Поэтому Джон искал смерть, уходя в леса. Он мог сделать это сам. Он мог пронзить себя мечом (или ножом, это было бы честнее), он мог повеситься, он мог принять яд, зная от Сэма, какие травы смертельны для человека, он мог, наконец, просто броситься вниз со Стены, но он запретил себе это. Если он проживет столько лет, сколько прожил Эйемон, если он умрет от старости, как Эйемон, умрет своей смертью, не теряя здравого рассудка, и все это время пронесет с собой неутихающую боль вины — намного лучше. Но Джону не хватает на это духа. А смерть не забирает его. Тот Неведомый, чьи храмы стоят в Браавосе, говорит ему: не сегодня.

***

Север помнит — белизной снега в глаза Джону тут же бросаются воспоминания. У нее были такие же волосы, он зарывался пальцами в ее нечеловечески прекрасные косы, он касался этой святыни и не обжигал руки, он расплетал ее прическу и умирал от счастья. Внутри тогда пылало пожарище, и хотелось гореть в нем, как можно дольше. Сейчас он горел на костре вины. Бывают же ледяные драконы, так почему не может быть ледяного пламени? Джон идет по лесной тропе, не думая о том, куда. Куда-то. Возможно, туда, где его загрызут волки, или туда, где он провалится в какую-то яму, сломав шею, или… если ему попадется разъяренный медведь, если его убьет медведь, это будет почти искуплением. Почти местью — он ведь был так верен королеве, ее медвежий рыцарь. Будь он тогда рядом с ней, и Джон не подступился бы к ее величеству даже на шаг. Шаг — и он падает вниз, а на ноге защелкиваются тиски, пронзая тело болью и ломая кость. Джон стонет сквозь зубы. Капканы, которые расставляли здесь братья Дозора или Одичалые. Капканы для охоты на лис, медведей, кабанов — на крупных животных, чье мясо или мех (или то и другое) нужно для выживания в холоде Севера. Джон почти радуется — что, если это все-таки смерть? Кто-то может прийти — чтобы проверить капкан. Кто-то может помочь ему освободиться. Кто-то, посланный Неведомым, который не желает забирать его. Когда его нога разрывается от боли, Джон малодушно думает, что хотел бы, чтобы этот кто-то пришел. Что его наказание жить и помнить — лучше смерти. Но никто не приходит. Зато приходит холод. На Севере холод — обычное дело, и все, кто вырос в Винтерфелле, на Медвежьем острове, даже в Сероводье — все они, северяне, привычны к холодам. Все они носят шубы, и черный плащ Джона тоже подбит мехом, таким теплым, что мороз не заберется внутрь — мороз Винтерфелла. Но за Стеной все иначе, за Стеной Одичалые звали дозорных «южанами», холод за Стеной несравним с холодом обычного Севера. И к такому холоду Джон не привык — никто не привык. Он вспоминает, что рассказывал дядя Бенджен — про целую группу Одичалых. Мертвых Одичалых, которых убила не сталь, не дикие животные и не болезнь — а холод. Зима близко — говорил Нед Старк и все остальные Старки задолго до него. Зима близко, а за Стеной — она везде. Тело Джона пробивает дрожь — никогда в жизни он так не дрожал. Это похоже на судороги или конвульсии, и он думает — может, это все? Может, потом будет конец? Наивный. Это не конец. Ничего ты не знаешь, Джон Сноу. Снег режет глаза. Все вокруг такое белое, что ему кажется — может, он ослеп? Может, от холода глаза покрылись инеем, как стекла? Нет, какая чушь. Не может быть инея на глазах. Или?.. Да какая разница? Она была такой белой, его снежная королева. Она была такой белой, что не верилось, будто внутри нее течет пламя. И все же она была пламенной, как настоящий дракон… хотя почему «как»? Она была драконом. Может, дракон унес ее туда, где она смогла бы выжить. Может, он унес ее туда, где принято умирать драконам… на какой-то драконий погост. Если бы дракон дохнул на Джона огнем, он бы не умер, а согрелся — мелькает мысль. Сейчас он бы не умер, он бы согрелся… И тут же тело пронзает жар, заполняя изнутри, будто внезапно его услышали. Или его греет собственная драконья кровь в жилах? Кровь отца? Он горит, он действительно горит, и это мучительно настолько, что хочется снять с себя плащ, но плащ застегнут крепко, а руки не слушаются, и, когда Джон пытается дернуться, то вспоминает о ноге, застрявшей в капкане. Точно… капкан. Но за ним не пришли. Сколько прошло времени, час? Два? Сутки? Судя по сгущающимся сумеркам, времени прошло много. А может, у него темнеет в глазах. Джон горит, и не может ничего с этим сделать, и пламя — не ледяное. Он слышит драконий крик. Видит крылатую тень — или мерещится? В любом случае, Джон понимает — это конец. Теперь точно конец. На границе бессознательности судьба вознаграждает его напоследок — он слышит девичий голос. Голос, который так мечтал услышать во сне, моля богов еще и об этом, кроме смерти. Сколько же удачи за один день… — Дракарис, — слышит Джон. И понимает — это шепот другой девушки. Той красавицы с Летних Островов, бывшей рабыни, подруги Дени. Он помнит ее голос, говорящий: «она королева, потому что мы ее выбрали сами». Он помнит, что перед смертью Миссандея из Наата сказала «дракарис». — Дракарис, — следом доносится мужской голос, тоже знакомый. Тот, который предлагал ему меч Длинный Коготь. Джорах Мормонт. — Дракарис, — голос старика звучит тихо, но громче предыдущих. Джон вздрагивает — правда, точно, он обязан осуждать его, он имеет на это полное право — Эйемон Таргариен. Ответить Джон при всем желании не может — да и что бы он сказал? — Дракарис, — это говорит не Серый Червь… а может, и он тоже. Это целый хор Безупречных, хор дотракийцев, которые пали здесь, защищая чужие земли и людей, не принимающих ни их, ни их королеву. Целый сонм голосов: дракарис, дракарис, дракарис… Но ее голоса среди них нет.

***

Тело Джона на следующий день находят Тормунд и Скорбный Эдд. Они переглядываются, и Эдд пожимает плечами. — Что поделать, — говорит он. — Бывает. Морозы сильные, а капканы не ставить нельзя. Нужны и мясо, и шкуры. — Да и вы, южане, к холоду не привыкли, — скалит зубы Тормунд. — А неплохой парень… был. — Был, — печально кивает Эдд. — Был… Надо сжечь тело. Пойду, скажу братьям.