He looks just like a dream

      Дазай честно пытается сосредоточиться на происходящем, потому что даже слушать доклад Хироцу о ликвидации мелких контрабандистов куда лучше, чем думать об этом.       Собрание, отчёты, документы. Работать. Нужно работать, но как, если рядом с ним сидит он? Место Дазая рядом с главой, боссом Портовой мафии. Он всегда сидит по правую руку от него, как один из самых приближённых к Мори Огаю людей, но последние несколько лет мыслями он уже распростёрт на кровати, а его, господи прости, напарник, нависает над ним, улыбается, оголяя клыки, а потом впивается в его губы и…       Чуя сидит рядом, и его, кажется, ничего подобного не волнует. И, господи, насколько нужно быть тугодумом, чтобы не понять ни одного намёка Дазая? Иногда кажется, что даже если Осаму просто подойдёт к нему голым и попросит выебать, он всё равно сочтёт это розыгрышем и ляпнет что-то тупое, по типу «Девушки из борделя сестрицы Коё уже берут с тебя долги одеждой?» и усмехнётся своей фирменной ухмылкой, обнажающей такие прекрасные клыки, и тогда бедный Дазай уже точно не сможет сдержать крик отчаяния.       Осаму грызёт ручку и впивается взглядом в распинающегося о задании Хироцу, но каждое его слово звучит будто из-под воды, а исполнителю не очень то и хочется вслушиваться. Он представляет, как после этого несносного собрания они с Чуей идут в общий кабинет, как Накахара с порога прижимает его к стенке и запирает двери, вдавливает своим телом в твёрдую поверхность и подхватывает под ногами так, что Осаму оказывается полностью в его руках. Он напористый и голодный, не даёт глотнуть и грамма воздуха, оглаживает ягодицу сквозь ткань штанов…       Стул рядом с ним резко отодвигается, и Накахара встаёт, видимо, что-то уточнить или добавить. Это вырывает Дазая из своих мыслей, он вздрагивает и смотрит на напарника, пытаясь сделать свой взгляд максимально скучающим, хотя в грудной клетке бешено колотится сердце. — К сожалению, с ними ещё не покончено. Нашим людям удалось узнать, что они успели создать ещё один филиал где-то в городе, но точное местонахождение ещё не известно.       И бла-бла-бла. Они ещё о чем-то переговариваются с боссом и Хироцу несколько минут, но Дазай не запомнил больше ничего. Боже, этот коротышка действительно делает из него просто рассеянного дурака, но похабные мысли никак не могут его покинуть. Он старается отвлечься, переключиться, не думать об этом, и раньше это настигало его только когда он находился наедине, но фантазии стают всё более и более изощрёнными и появляются…Нет, просто не пропадают. Терпеть это становится невозможным, и кажется, будто он сам скоро повалит напарника где-то на полу под действием адреналина после удачного задания, оседлает и не даст вырваться.       Опять…Мысли опять вернулись в их офис, где они вдвоём, где Чуя берёт его просто при входе, вгрызается в плечо, чтобы одновременно заглушить свои стоны и спровоцировать скулёж у Дазая. А может… Может всё будет не так? А вдруг он не будет так по-зверски резок и несдержан? Тогда, хмм… Может Чуя войдёт в помещение, аккуратно повесит своё пальто на вешалку, а затем пройдёт к столу и достанет какое-то изысканное вино и два бокала. Он так интеллигентно сядет в своё кресло, похлопает ладошкой по своему колену, приглашая присесть, а за ним с высоты двенадцатого этажа будет расстилаться вид на ночную Йокогаму, усыпанную огнями фонарей. Дазай же, не веря своему счастью, тому, что он дождался, аккуратно подойдёт к нему, настороженно наблюдая за вальяжно развалившейся фигурой напарника. И тогда Накахара одной рукой обнимет его за талию и потянет вниз. — Прошу, присаживайся, — он обнажает клыки в любимой ухмылке. — Сегодня нечего стесняться.       И Осаму, конечно же, принимает его приглашение, он садится на его колени, боком к нему, принимает бокал с вином из его рук, перекидывает свою руку ему через шею, чтобы удержаться. Хотя в этом нету надобности, ведь Чуя обнимает его за талию, нежно ведёт рукой вниз и сжимает бедро. — Я так долго ждал этого, — голос такой завораживающий, глубокий. Накахара смотрит на него снизу вверх, его глаза, что в полумраке комнаты кажутся темнее и напоминают по цвету дно Тихого океана, по-лисьи прищурены.       Дазай только ухмыляется, потому что да, он тоже безумно долго этого ждал, а сейчас, в этой его мечте, Чуя растягивает удовольствие настолько, что Осаму давится в предвкушении, нетерпеливо ёрзает, вызывая этим тихий вздох сквозь зубы. — Неужели тебе совсем не хочется отведать моего лучшего вина? Какой же ты безбожник, Скумбрия. — Каких только поискать, Слизень.       Накахара утробно смеётся, его голос тихий, хриплый, глубокий, пробирающий до самого нутра. По коже Дазая пробегают мурашки, когда он слышит это. Чуя прижимается губами к его шее, ощущая бьющуюся венку под кожей, и этот бешеный пульс вызывает у него самодовольную усмешку. Осаму прижимает его за шею ближе, отчего его напарник утыкается носом в его кожу и победно хмыкает. Он отстраняется, смотрит на исполнителя из-под своих прекрасных длинных ресниц, завораживает своим пронзительным взглядом, а затем возмущённо-обиженно говорит: — С твоей стороны было бы сущим кощунством не воспользоваться с этой моей щедрости.       А затем он отпивает из своего бокала, ставит его на подлокотник (и если исполнитель ненароком прольёт напиток, его точно ждёт наказание) и обхватывает пальцами подбородок Осаму, притягивая его к себе. Чуя мягко, ненавязчиво накрывает его губы своими, но Дазай сам вгрызается в них, проникает языком внутрь и чувствует сласть алкоголя. Он глотает вино из чужого рта, и этот вкус кажется ему самым изысканным и превосходным из всего, что он пробовал. Возможно, львиную долю в этом восприятии сыграли аппетитные и лакомые губы, которые он сейчас посасывал. Отныне и навеки это вино будет ассоциироваться с этим моментом, с этими губами, с этим человеком. Осаму не жадный, он отстраняется всего на мгновение, делает глоток из своего бокала и обратно льнёт к мягким устам, стараясь не потратить ни одного лишнего мгновения, и даёт Чуе тоже насладиться этим божественным напитком. Если бы не способ подачи, в нём точно не было бы ничего особенного, но сейчас Дазай кардинально меняет свой вкус в алкоголе: крепкое виски со льдом сменяется на сладкое вино, прекрасно гармонирующее с шершавым языком напарника.       Накахара разрывает поцелуй, он, как и сам Дазай, тяжело дышит, на щеках незаметный в полутьме румянец, а в бездонных глазах пошлый блеск. Он такой…такой безумно сексуальный, что Осаму ставит бокал с алкоголем на пол поодаль от их ног, а затем устраивается на коленях поудобнее, разворачиваясь корпусом к партнёру. Исполнитель проводит рукой по его волосам, скидывая шляпу куда-то назад, а затем давит на затылок, притягивая ближе. Пальцы Чуи до синяков сжимают чужие бёдра, вызывая этим тихий стон, и он уворачивается от поцелуя, когда Осаму подаётся вперёд, вместо этого утыкаясь носом в плечо. Он ведёт ладонями выше, к ягодицам, оглаживает их сквозь брюки, пока Дазай нетерпеливо снимает с себя ремень, вызывая этим смешок. Проворные руки забираются под ткань, трогают, сжимают, оттягивают ягодицы, заставляя Осаму выгнуться и прижаться к чужой груди. Он сильно зажмуривает глаза, до побелевших костяшек ухватывается в плечи напарника и тихо хнычет. — Тише, котёнок, тише, — он успокаивающе поглаживает чужую спину одной рукой. — Я ничего с тобой не сделаю.       А затем, спустя несколько секунд молчания, добавляет: — Пока ты сам не попросишь.       Котёнок. Чуя часто говорил, что Дазай похож на побитого жизнью и мётлами агрессивных домохозяек кота, но никто из них и подумать не мог, что сейчас это будет использовано в таком смысле. А если не котёнок? Накахара мог бы назвать его «малыш» или «родной»… А ещё «милый». Но сейчас он бы обязательно оставил весь свой запас обзывательств на потом и назвал бы его как-то ласково. Как-то так, чтобы у Осаму в животе запорхали бабочки, а его позвоночник ещё больше выгнулся, непристойно выставляя задницу кверху и сильнее прижимаясь грудью к чужой груди. — Чуя, дорогой, прошу…— Дазай закусывает губу, когда его шею вновь посасывают, оставляя расцветать там засосы, — умоляю, возьми меня. Я больше не хочу ждать, я хочу почувствовать тебя! Тебя в себе, Чуя…       И Накахара просто не может не услышать, не может не исполнить эту мольбу. Он приподнимает партнёра за бёдра, а затем не долго возится со своим ремнём и стягивает штаны вместе с трусами ниже, оголяя вставший член, истекающий природной смазкой. Осаму смотрит, пожирает взглядом, ведь чужой половой орган такой красивый: большой, толстый и ровный, — что ему безумно хочется взять его в рот, провести языком по головке, по каждой венке, взять до основания, сжать руками яички и слышать громкие стоны, утробное рычание, чувствовать чужие пальцы в своих волосах, неразборчиво стонать в ответ, но собственное возбуждение уже почти что болезненное, потому это удовольствие он оставит будущему себе, а сейчас только позволяет стянуть свои собственные штаны с бельём и придвигается на коленях ближе. — Прости, котёнок, — его голос жалостливый, но ладонь обхватывает сразу два члена вместе, не давая сосредоточиться на интонации, — но сегодня у нас нету смазки и презервативов, потому придётся ограничиться рукоблудством.       Дазай недовольно-разочарованно стонет, толкаясь в руку, чтобы создать больше необходимого трения. Он рассчитывал на большее, но не всё же сразу, да? — Ох, котёнок, не расстраивайся. Я обещаю реабилитироваться!       И тогда Накахара начинает аккуратно двигать рукой, уткнувшись лбом в изгиб чужого плеча. С их губ слетают сладкие стоны удовольствия, когда он проводит от основания до головки, в конце сжимая сильнее, когда надавливает большим пальцем на уретру Дазая, с их лбов капает пот от невыносимой духоты, они оба толкаются в руку, чтобы получить ещё больше. Их члены соприкасаются, трутся один о другой, а темп стаёт всё быстрее, доводя их до пика наслаждения, удерживая там некоторое время, а потом, когда Чуя отрывается от чужого плеча и вжимается губами в губы партнёра, проводит языком по его дёснам, когда они стонут в поцелуй, выпускает ещё выше, даруя самые яркие ощущения, которые они когда-либо испытывали. Это чувствуется как накапливающееся, разливающееся по телу, а потом выплёскиваемое наружу тепло, как освобождение тысяч бабочек в животе, что порхали каждый раз при одном протягивании чужого имени в откровенном стоне, это чувствуется, как долгожданное удовольствие воссоединения, свободы, как наконец-то выплеснутые чувства.       Они оба перепачканы, как и их одежда, но это удовлетворение стоило того. Рубашку можно постирать, а этот драгоценный опыт можно повторить. Осаму обмякает, улаживается на чужой груди и ещё долго не может отдышаться. Лёгкие горят, и кажется, что воздуха слишком мало и катастрофически много одновременно. Они долго молчат, довольствуясь тихим присутствием желанного человека, но когда всё-таки говорят… — Что ты об этом думаешь, Дазай-кун? — он хотел бы вздрогнуть от неожиданного обращения босса, но осознание того, что все в этой комнате сейчас пялятся на него, помогло ему сдержать этот порыв. — Я считаю, — его голос звучит осипшим, будто во рту пересохло, потому Осаму прочищает горло, прежде чем продолжить говорить: — что на этой неделе все неплохо поработали, но можно было и лучше. До следующей пятницы я хочу слышать отчёт о полном уничтожении тех контрабандистов от Хироцу и не менее хорошие новости от остальных. А сейчас, Акутагава-кун, дай мне свой отчёт, хочу детальнее с ним ознакомиться.       Хочу подождать, пока мой стояк упадёт, потому что просто не могу идти в кабинет в таком состоянии. — Так точно, Дазай-сан! — Хорошо, тогда на этом можем закончить, — Мори сложил пальцы в замок. Каждый из присутствующих, за исключением Дазая, поклонился ему перед выходом, а затем все по очереди покинули помещение.       Как не прискорбно, но по приходу в кабинет Чуя только уселся за компьютер вводить поправки в свой отчёт, которые посоветовал ему босс, а фантазии Осаму так и остались в его голове. Пока что.