back to the start

      Ветер выл, как пристреленное животное — отчаянно и безнадежно-тоскливо. Незримые кулаки колотили по дребезжащим от напора окнам и, когда первые капли наконец брызнули на стекло, Эндрю, откровенно говоря, уже загинался от скуки.       Он даже не потрудился открыть форточку: выпускал струйки табачного дыма прямо вглубь окутанной полумраком гостиной, взгромоздившись на подоконник и подтянув колени к груди.       Скорее всего, скоро сработают датчики пожарной сигнализации, и по всему корпусу начнется сезон тропических ливней. Его забулдыжные, нерадивые горемыки-соседи в кои-то веки всполошатся, как рой учуявших чем поживиться мух, оторвутся от сорокапятисекундных суходрочек и самозабвенных почесываний своих набитых жиром, пышных, необъятных габаритов брюх, пошлепают, похрустывая костяшками мясистых пальцев, выяснять «какого хуя с крыши капает?», и в его жизни наконец начнется хоть какая-то движуха. Хоть какая-то.       Баночка чудодейственных пилюлек восседала в нескольких дюймах от носочка его кроссовка — он, кстати, не соблаговолил также разуться, из-за чего его многоуважаемая яйцеклетка теперь будет горячиться, ай-яй-яй — то ли как злейший, непримиримый враг; то ли как сладкий и манящий, искушающе запретный плод.       В общем и целом, он нарушал судебное предписание ровно на тринадцать минут и сорок восемь секунд.       Вместо проглатывания желейных, овальных пилюлек, Эндрю грозил стать зачинщиком всеобщего переполоха, смотря, как предвестники всеразрушающей бури парят в воздухе, описывая концентрические круги, сужаясь к центру и возбужденно крича, расправив серповидные крылья.       Эндрю мельком, с легкой задорной смешинкой в тускло-карих глазах глядел, как болезненная судорога прошибает его пальцы — скрючившиеся, словно в агонии, испещренные щепками белесых шрамов, с забившейся под обгрызенные под корень ногти грязью. Дрожь, кажись, усиливалась.       Горло сжималось из-за подкатывающей тошноты, но…       Возможно, он был излишне категоричен в своих суждениях. Возможно, все это иллюзия, фантасмагорические глюки, ниспосланные ему сраным, заклинившим мозгом специально, чтобы сбить его с верного пути ожидания.       Он потерпит, когда его слегонца атрофировавшийся и чуток иссушившийся из-за всех пустопорожних разглагольствований и невыносимой болтовни этих припизднутых экси-ебанатов мозг придет в норму. Он потерпит. Он большой мальчик.       Пятна крови на сбитых костяшкам и рассеченной нижней губе только недавно запеклись и теперь шелушились, сползая полупрозрачно-розоватыми, хрусткими, слоистыми чешуйками.       Кандидату в мужья бойкой и энергичной, но, к сожалению, зазря надрывающейся капитаншы не стоило соваться со своими большущими кувалдами на его белобрысое чудо.       Его глупенький, несмышленый птенчик еще слишком мал и мягкотел, чтобы вылупляться из своей хрупкой скорлупки, семенить клевать лакомые семечки и махать ломкими крылышками, отбиваясь от кровожадных хищников самостоятельно. Н-е-е-ет, конечно, нет. Слишком мал, слишком глуп, слишком… неподготовлен.       Эндрю растянул уголки сухих, обветренных губ в медленной, холодной улыбке, устремляя задумчивый взгляд на баночку чудотворных пилюлек.       Его мозг тупил.       Когда в дверь — сначала боязливо, нерешительно и пугливо, а затем, разгневавшись на отсутствие ответной реакции, уже сердито, зычно и резво — затарабанили чьи-то костяшки пальцев, он уже закручивал крышку, с широкой улыбкой зажав между зубами солнечно-желтенькую желейку пилюли.       Ох, это супруга приковыляла со сверхгигантским багажом обвинений о расквашенной физиономии своего миролюбивого избранника.       Он не переставал хихикать и улыбаться, когда пилюля, смоченная слюною, беспрепятственно скользнула внутрь — в его кишащий химозой организм.       Стук, тем временем, усиливался: — Эндрю! — рявкнула Дэн, со всей дури долбанув кулаком по двери. — Открой эту чертову дверь, сейчас же! Я знаю, что ты там!       Он сглотнул и хрюкнул сквозь колющую, жгучую боль в желудке, крепко зажимая рот ладошкой, когда едкая, зловонная желчь подступила к горлу, омыв ядовитой, разъедающей кислотой полость рта: — Эндрю! — надрывалась Дэн.       Забычковав стволик досмоленной до фильтра сигареты о донышко пепельницы, Эндрю спрыгнул с подоконника.       От резких, нескоординированных движений вкупе с орангутангским галдежом его нежданной гостьи закружилась голова. Миньярд слегка покачнулся, тут же стабилизируя равновесие и покрепче упираясь ногами в пол.       Когда он наконец продрался сквозь плотную, дымовую завесу к выходу и рывком распахнул дверь, Дэн от неожиданности аж ойкнула, так и замерев с занесенным для очередного удара, сжатым до побеления костяшек кулаком в воздухе.       Эндрю мягко рассмеялся, поднимая руки в знак притворной капитуляции, и с любопытством оглядывая свою новоиспеченную, бесцеремонно завалившуюся прямо на порог гостью с кучерявой, темно-каштановой макушки до облаченных в угольно-черные сапожки ног: — Дэ-э-эн, — промурлыкал он, цепляясь пальцами покалеченной руки за косяк и наклонясь поближе к лицу угрюмо насупившейся девушки. — Наша благородная, справедливая капитанша Дэн. Зачем пожаловала? Розовенький лак для ногтей у Рейнольдс не тыбрил, вопросы не ко мне.       Вот он — щелчок, неуловимая перемена в эмоциях, одним махом стирающая следы расстерянности на лицах homo sapiens и, взбеленившись, выпускающая наружу смертоносные шипы умоисступленного бешенства: — Прекрати строить из себя… ничего не знающего, Монстр, — осекнувшись, прошипела Дэн. — Обязательно было разбивать ему нос? Он же не нанес ему никакого серьезного ущерба! И вообще, это было просто недоразу…       Эндрю громыхнул дверью с таким остервенением, что завибрировали стены. Пелена неконтролируемой ярости лихорадочно заблестела в его угрожающе сощурившихся глазах, она сжала его кулаки, заставила девушку перед ним вздрогнуть и отшатнуться.       Дэн была слишком глупа — беспросветно глупа — эта мелкая сошка, эта без умолку рычащая, возомнившая себя лидером стаи львица с неотесанными коготками и микроскопическим мозгом. Ярость не коснулась губ Эндрю. На них сияло лучезарное, немеркнущее веселье.       Наркота ударила ему в голову с удвоенной силой. Тупая, неустанно и трудолюбиво пыжащаяся мышца в груди ежилась и спрессовывалась; разгиналась, раскисала и обмякала, пуская литры мерзкой дряни по ветвям его вен. Она говорила ему «иди, иди, иди»: — Ч-ш-ш, ч-ш-ш, — успокаивающе запричитал он, загоняя девчонку в угол. — Не надо. Не произноси этого слова. Мне оно не нравится.       Дэн, скривив губы, бесстрашно вздернула подбородок: — Начхать мне на то, нравится оно тебе или нет. Прекрати терроризировать команду по пустякам. Смелая девочка. Боец. Героиня. Вояка. Ух ты.       Эндрю, обиженно надувшись, преувеличенно серьезно закивал головой. Жалостливо сведя брови к переносице и округлив глаза, он тоненько прошептал: — Да ладно? Тогда скажи своему мальчику держать ручки за спиной и не трогать то, что принадлежит мне. Можешь великодушненько помочь ему в запоминании: напиши это на бумажке и прикрепи на холодильник, как ежедневное напоминание. Давай, богиня Кали, долгая и утомительная болтовня с фанатами не вписывается в мой строгий график. Топай ножками отсюда. Топ-топ.       Дэн пренебрежительно фыркнула и, окинув его на прощание мрачным взглядом, ловко извернулась, вскоре скрываясь из виду.       Эндрю, не до конца пришедший в себя, вдруг ощутил до одури дикое желание заполонить свои и без того испоганенные, почернелые легкие едким, смрадным дымом до отказа, поэтому незамедлительно закопался по карманам в поисках мятой пачки сигарет и заветной зажигалки, пока не вспомнил, что оставил все добро на подоконнике в гостиной. Вот он забывчивый дурак.       Пока трындел с этой своенравной особою о животрепещущих, злободневных проблемах в их коварной общежитейской реальности, совсем позабыл о своем драгоценном именьице. А буря за окном только набирала обороты.