Трусость

Куросе Койя работает в рёкане Катаока достаточно давно. Достаточно давно, чтобы не один и не два раза принять гостей, прибывших на праздник момидзи или для любования цветущей сакурой. Для людей эти события важны. Они волнуют сердце и оставляют в душе глубокие впечатления. Койя с улыбкой качает головой, готовя для них чай. Его сердце волнуют совсем другие мгновения. Те мгновения, когда молодой господин появляется на пороге чайного домика и просит кофе. Или, очень редко, предлагает выпить. Его профиль в теплом свете ламп прекраснее тонкой резьбы кленового листа, а серо-синие тона одежд — как озеро, таящее в глубине спокойствие, силу и тайну. И Койя уплывает на его волнах, замолкает и любуется, пока какой-нибудь звук не приводит его в себя. Молодой господин никогда не прерывает его молчание. Возможно, просто его не замечает. Койя с первого дня тщательно шлифует свой образ: немного шута, немного мудреца, много записного ловеласа, флиртующего как дышит, но почему-то неизменно неудачливого. Личина прирастает так плотно, что ни один взгляд не находит большего. Даже то, что на фестивали фейерверков Койя приходит со случайно выбранными коллегами, не подрывает его репутацию сердцееда и донжуана. Люди так наивны и так предсказуемы. Пожалуй, Эцуко-сама достаточно проницательна, чтобы при желании содрать его маску, но Койю это не пугает. Как бы глубоко ни заглянула госпожа — Койя знает, что чист, что не позволил себе ни одного лишнего взгляда или лишнего слова. Даже лишние мысли он прогоняет в ту же минуту, как они появляются. А сердце… над его движениями человек не властен. Койя не властен удержать ровным биение крови, когда молодой господин садится почти рядом, когда подносит к губам чашку с напитком или улыбается. Не лично Койе, конечно, — но разве это важно? Койя позволил бы отпилить себе руку тупым ножом, если бы все это время мог любоваться улыбкой Сейго-сама. Но никто не предлагает. И выйти на заклание к Сайонджи-сама не предлагают. Койя поступает так исключительно по собственной инициативе — должен же кто-то спасти этих наивных детей. Он не боится увольнения — в конце концов, он работает в чайном домике и вряд ли когда-нибудь еще попадется на глаза капризной и властной гостье. И конечно, он хочет помочь Хаяме и Иссею, но истинная причина его поступка иная. Молодой господин очень уж близко к сердцу принимает любую неприятность, связанную с рёканом, и если Койя может избавить его пусть от мелкого, но огорчения — он с радостью изобразит для посетительницы хоть тонущую медузу, хоть цветущую сакуру. Лишь бы Сейго-сама не хмурился и не смотрел за окно тем уставшим взглядом, от которого у Койи щемит в груди. Он помнит молодого господина несколькими годами ранее — и уже тогда Сейго был таким ответственным, таким сосредоточенным и терпеливым, что хотелось без слов подхватить его ношу и помочь нести. Койя делал что мог — и так увлекся этой помощью, что не заметил, как сердце провалилось в широкий рукав юкаты Сейго, да там и осталось. Солнце встает для Койи, когда в рёкан приходит молодой господин, и садится с его уходом. Койя не ждет ничего — разве можно ждать от солнца иного, чем рассветы и закаты? Это — счастье, и этим стоит довольствоваться. А потом, после большой уборки, Сейго просит составить ему компанию — и никогда еще Койя не был так благодарен грязному кухонному воздуховоду. И он сидит почти рядом и слушает, как быстро напивающийся — «Иногда можно» — молодой господин рассказывает то, что не рассказывал, видимо, никому. И сердце Койи — как заяц, застигнутый врасплох, и он рискует даже протянуть руку и потрепать Сейго по плечу, и почти ничего не чувствует — наверное, так бывает, когда прикасаешься к небожителю. И он говорит: «Вы не могли ничего сделать, вы были старшеклассником», желая утешить, — и слышит в ответ: «Именно поэтому и стоило действовать. Иссей бы…». — Да, — вздыхает Койя. Он понимает молодого господина как никто. Будь Койе сейчас семнадцать, он бы плюнул на все и сказал о своих чувствах, и, может, даже прикоснулся бы к неулыбчивым губам. Но страх потерять то, что имеет, лишиться этого слабого подобия дружбы парализует его. Молодой господин спит, и Койя тянется убрать с его лба упавшую прядь, но даже этого он не может себе разрешить. Рука падает на полпути. Койя улыбается — от этой улыбки заплакал бы и бог смеха, и делает глоток из своего стакана. — Простите меня, Сейго-сама, — говорит он тихо. — На вас тогда лежала ответственность за семейный бизнес, а я... Сердце Койи подобно океану, состоящему из любви, но он не позволит и одной капле упасть на Сейго-сама. Ведь молодой господин достоин лучшего. А Койя просто трус, из-под руки глядящий на солнце и не решающийся даже намекнуть, что живет лишь под этими лучами. Глупый, глупый Койя.