East of Eden

      Скажи, что после смерти меня ожидает прекрасная жизнь

Да, ты

Ты не должен умирать в одиночестве сегодня вечером

      Сколько себя помнила, Дэниэль всегда бежала, бежала, бежала, и совсем не важно, под свист колёс ли или под аккомпанемент старых поездов, рассекающих воздух тяжестью металла. Она бежала совсем как заяц в поле, перебегала с места на место, не оглядываясь, пока кости на ногах не сотрутся в пыль, и понапрасну не вздыхая, потому что воздуха и так не хватало.              Душило всё: начиная с родных и позабытых земель Миссури, где среди пологих и невысоких холмов бескрайних прерий было похоронено чертово детство, жестоко отнятое и рассыпанное в прах, заканчивая калейдоскопом нескончаемых хостелов на границах штатов и стран, о которых когда-то мечталось, а теперь тошнит, потому что это вовсе не здорово — путешествовать с пустым карманом, ловя тачки у трассы на пустыре и молясь, чтобы остановился ни какой-нибудь маньяк как из «Опасных попутчиков». И совсем не радовало даже «что пока везло».              Потому что Дэниэль так никогда не думала. И продолжала опасливо озираться по сторонам, не доверяя ни добродушным дамам с проседью в волосах, с улыбкой старой английской леди, но лёгким характером Дяди Джона, ни милым парням с дисками группы АС/DC, щедро угощающими луковыми кольцами, пытаясь нелепо флиртовать цитатами крутых парней из подростковых мелодрам.       «Пока везло» совсем не мешало Дэниэль таскать нож в старом рюкзаке ещё с доисторических, кажется, времён и коллекционировать перцовые баллончики, как фантики из-под жвачек Дирол.       А жвачек было много. И это сродни зависимости — жевать-жевать-жевать… а иначе — всё — конец! — взрыв мозга от переизбытка мыслительных процессов и постоянного напряжения нервных клеток.       Все потому, что Дэниэль много думала, правда, может и не так много, как деловые клерки в каком-нибудь офисе на Уолл-стрит и не о таком важном, как президент, например, но на «скоро поседею» ей бы точно хватило. Для её семнадцати думать о грядущем переезде в неизвестность и о трупе, оставленном где-то в запыленном уголке квартала в Теннеси было слишком.       Но если о первом Дэниэль сожалела, проклиная собачью жизнь всем своим сердцем, то о последнем думала с придыханием — либо я, либо меня, потому что третьего не дано, и этот чёртов круг никогда не замкнется.       И где-то в потёмках жалко скулило что-то человечное, ещё не убитое под коркой медленно твердеющего льда, цепляясь за живое, что не умерло, но умирало изо дня в день под гнётом суровой жизни.       Дэниэль похоронит это… непременно — часть себя прошлой, какая была до того, пока острие не вонзилось в живую плоть, ведомое её рукой, и часть себя, какой Дэни уже никогда не стать.       О да… Дэниэль поплачет и забудет глаза тёмные, холодные, как лед, которым ничего на самом деле не сделала, чтобы заслужить смерть от руки незнакомца в каком-то придорожном мотеле, по случайности забывшим рассыпаться в труху.              Она знала. Её бы даже не похоронили.              Она это точно знала.       Потому что всё ещё чувствовала стальную хватку сильных рук, принесший приступ необратимого удушья и помнила прекрасно, как трусливо тряслись поджилки от дула, что упиралось прямо в лоб. Но это было не так страшно, в отличие от слез, что сыпались из глаз тогда на тупое равнодушие, что читала Дэни в монстре, в его глазах, в которых до последнего невольно искала своё жалкое «за что?».       Он бы всё равно не ответил ей, и его душа молчала тоже, ведь, в конце концов, она была пуста и черна, как угли. В них не было ничего, что Дэниэль даже казалось — она сделала ему одолжение, бесплатной путёвкой в персональный ад.       Но, с трудом подкинув тело к вечно отсутствующей в своём номере соседке Джонс и ветром смотавшись из мотеля, худо-бедно заметав за собой следы, Дэни потонула в пучине ненависти… и сострадания, ведь у этого чертового ублюдка не было ни капли милосердия, ни единой к этому предпосылки.       Разве бывают такие черствые люди?       И разве может девочка-убийца об этом рассуждать?       Дэниэль казалось, что она помешалась. Умом тронулась — не иначе. В голове крутились заезженной пластинкой: жвачка нужна. Срочно! Что-то мятное… или анальгетик — жутко болит голова — вот-вот лопнет.       Ещё Дэниэль сильно трясло, как может после холодного душа, что зуб на зуб не попадал. Она озиралась по сторонам, вышагивая торопливо по мощеной улочке, совсем немноголюдной и тихой, прижав голову к шее, как продрогший воробей на задворках свалки. Не совсем то, что ей нужно — лучше затеряться бы с концами, саму себя позабыв. Но так можно?              Дэниэль пропускала аптеку за аптекой и маленькие магазинчики с дешёвой жевательной резинкой. Со стороны прохожим мимолетно казалось: человек страшно спешит! Только Дэни, не-тупица-а-может-и-быть, понимала — она куда надо уже опоздала, и вагон счастливой безмятежной жизни со свистом умчался в светлые края, а она осталась гнить и тлеть где-то… везде. И может светлого края и нет вовсе. Дэни остановилась резко.       К чёрту анальгетик. Успокоительное. Только оно.

***

      Смеркалось как-то приятно, что желание тупо постоять и поглядеть на закат, что рисовался малиново-красным, росло с каждой секундой. Ветер трепал всё и вся слишком нежно, даже по-отечески, легко.       Дэниэль тоже было легко. Только не от погоды, а от лекарств скорее. Но думать она ещё была в состоянии, поэтому ноги в руки и вперёд. На железнодорожной станции было шумно и тихо, как может быть только на железнодорожной станции. Железом пахло. Металлом. И Дэни казалось, что кровь с ладоней не смылась все же до конца. Но эта была не правда. Дэни вообще была в перчатках. Чёрных, замшевых, какие носят в минус три. У Дэниэль не было билета. Даже больше — она и не планировала его покупать. Просто не на что.       Кра-со-та…       Дэниэль вышагивала по рельсам среди громоздких вагонов, считая и сбиваясь. Снова считая и сбиваясь, потому что думала только о том, что очень нужно в Северную Каролину.       Там Джеки.       Там малыш Джеки что-то придумает. Однозначно поможет убрать этот кровавый хвост, что тянется следом, закручиваясь под ногами снова и снова. Никак его не разрубить.       Джеки.       О том, что дружок с мутанского клуба не сумеет помочь, и о том, что внушаемое — ложь, Дэни старалась не думать. Признавать обречённость было слишком сурово даже для девочки, которая наивно полагает, что в парике цвета вороньего крыла, да ещё и с уродской чёлкой никакой коп её не признает.       Надежда звучала слаще.       По крайне мере, с ней Дэниэль хватило сил взобраться в пустой вагон товарного поезда, который должен был тронуться в путь с минуты на минуту. Дэни было хорошо от маленькой победы, и она проползла в дальний тёмный угол, довольно вздыхая. Облокотилась спиной о стену, прижав колени к груди и обхватив их руками. Небо потемнело, и кусочки облаков рассыпались по нему маленькими рваными островками. Загорались медленно звезды, перенимая эстафету солнца. Ночная прохлада, не таясь, подкрадывалась к земле.       Дэниэль в этот момент совсем не хотелось думать о том, что нужно купить что-нибудь получше своего лёгкого пальто, потому что в планах зимовать где-то на севере, возможно. И вообще ни о чем не хотелось думать. Хотя бы сейчас.       Потому что нет ничего прекраснее природы, что вдохновляет красотой творить что-то прекрасное и возвышенное за рамками простого и понятного. Природы, что дарит покой даже душам заблудшим, потерянным и, наверное, убитым.       В иных обстоятельствах, будь у Дэни кружка горячего чая в руках или сладкий какао, она бы непременно зачитала строчки известного стихотворения, но здесь не было ни того, ни другого: только вода в пластиковой бутылке, а стихов Дэниэль более не помнила — стёрлось всё. Может, только пара красивых слов, но их она припасет до более счастливых времён. Наверное…       Они же будут?       Вроде как должны…       Дэниэль устало стянула с головы парик. Голова ужасно чесалась от искусственных волос. Отложила в сторону, не заботясь, что кругом пыль. Только подумала невзначай, что никогда не мечтала стать брюнеткой, круша стереотип, мол, каждая блондинка представляла себя с тёмными волосами. Дэниэль всегда мечтала быть собой. Только вот проблема — кем это, собой? Потому что спроси её сейчас простое «ты кто?» она ответит только скупое: «Дэниэль и я еду. В поезде». Вместо какого-нибудь весёлого: «меня зовут Джо, и я собираюсь в гости на воскресный барбекю вместе с родителями и собакой Арчи. Арчи большая и лохматая и очень добрая. А моя мама, святая женщина, родит в мае дочку, с которой буду играть вместе с отцом, который купит мне тёмно-синий Форд с пробегом на день рождения. Дэниэль усмехнулась.       Как нелепо звучит, и как все это странно.       В прошлом у неё была мама, пускай Дэни помнит её крайне смутно, словно родное лицо растворяло безжалостно время. Она была очень красивая, какой только может быть любимая ребёнком мать, и очень добрая, потому что покупала вкусные конфеты и разрешала мультики после девяти.       Дэниэль тогда тоже часто переезжала с места на место, но с заботливой мамой не ощущала никакого дискомфорта. Всё было хорошо и стало ещё лучше, когда они осели на ранчо Дяди Джона среди живописных пейзажей Глазго в Швейцарии. О, Дядя Джон был очень добр, совсем как мать, что Дэни прекратила думать об отце, который остался где-то в прошлом, в котором часто плакала мама и она сама, изнывая от переживаний и боли.       Только счастье было не долгим, не долговечным, как снеговик в весеннюю пору. Дэниэль помнила только запах гари, что обжигал ноздри, и крики, в которых потонул небольшой родной дом. Помнила, что именно в тот момент всё оборвалось и закончилось: мамы и Джона не стало, отец превратился в живой кошмар, а сама она — в странницу без корней.       И только голоса в голове никогда уже не умолкнут.       Вагон покачнулся, и воспоминания рассеялись едким туманом. Поезд тронулся, набирая скорость. Дэниэль понимала, что оставляет часть себя в Теннеси и что ей никогда не захочется сюда вернуться. Она задремала, почти, только тень, внезапно влетевшая в вагон, спугнула сон. Грозный и большой, он совсем для неё неожиданно ввалился напротив и, кажется, тоже замер, приметив, что не один. Дэниэль тоже замерла и притихла, глядя перед собой.       Это колёса стучат, или её сердце?       — Ты кто? — он тяжело дышал, точно, должно быть, после бега, но спрашивал сурово, совсем без страха, голосом глубоким и хриплым.       А Дэниэль почему-то стало смешно. По-настоящему смешно, совсем не так, как в машине у Ричарда, что подбросил её недавно до вокзала, и они смеялись над глупыми шутками из радио. Ричард потому что дурак, ведь кого разведёт на улыбку анекдот про пьяную курицу и быка, что подрались в пабе, а Дэни потому что нужно было улыбаться и быть милой.              И Дэни смеялась, растягивая губы, и это было так непривычно — словно улыбаться через «не хочу» гораздо проще, чем когда и вправду хочется. Но потом сникла правда, потому что незнакомец смотрел тяжело, и взгляд у него был колючий, совсем как кактусы в Аризоне — дёрнешься случайно и уколешься больно. Дэни думала кусочками здравого смысла, которые ещё не атрофировались совсем, что время бояться, как злобных духов в Хэллоуин. Куда-то прятаться. Ведь далеко не фея пришла.       Опасно. Опасно. Опасно.       Где-то в засохшем горле застряло громкое «помогите!», только смысл его кричать…       — А ты?.. — затаила дыхание Дэни и запоздало подумала, что выглядит, как такса, которая лает на медведя.       Невольно стала меньше, чувствуя, как градус понизился за стеной. Холодало.       А он и вправду был похож на бурого мишку, пускай она видела грозных хищников лишь на картинках: большие, сильные и рычат. Дэниель оглядела потертые джинсы — отличная пара к её рюкзаку — обоих бы похоронить под обломками старого мира. Потом перевела внимание на добротную кожаную куртку. Здесь уже не сдержалась, глядела с плохо прикрытой завистью, наплевав, что одежда совсем бы ей по размеру не пришлась. А потом смутилась от себя сама и от взора чужого, порозовев в щеках:       — Будто хватит сил тебя обобрать.       Он ухмыльнулся внезапно на прозвучавшую истину. И Дэниэль показалось, что он тоже не умеет смеяться, и ухмыляться тоже, словно разучился давным-давно. Но шутка то зашла?       Стало тепло.       Настолько, что Дэниэль нашла в себе силы посмотреть в глаза: зрачки её сузились совсем немного, встретив холод серых глаз — то была Арктика в разломах — потом обуяла дрожь. Мелкая и необратимая. Потому что он убивал, но убийцей никогда не был. Никогда.       Дэни затрясло, но она думала, что этого совсем не видно. В конце концов, холодно вокруг. Но у неё пальцы нервно подрагивали под перчатками. Она отвела глаза в сторону, потом на грязный пол. Слезы собрались в уголках, но не скатились, застряв крошками стекла. Только лицо предательски запылало. Чужак тоже дернулся, словно тоже почувствовал внезапный импульс вмешательства, что было в теории невозможно. А на практике…       Черт его разбери!       Дэни разбираться не хотела. И знать незнакомца — тоже.       Ещё один прокаженный.       У него же мысли плавятся, как сыр в микроволновке. Прошлое — в крошево и подправлено песком, да разведано в воде. У него душа расколота. И сам он боли сплошной клубок. А Даниэль слишком… Слишком не для неё это всё. Нужно иметь за душой больше, чем она, чтобы отдать, пусть они оба несутся к востоку от рая со скоростью шестьдесят километров в час, позабытые богами на крючке суровых испытаний. Она побудет немного эгоисткой. С нее станется. Ей не привыкать.       Дэни прислоняется к стене близко-близко, руками обнимая рюкзак. Она молчит, и он слов не находит. Идиллия, наверно. Только простое «Баки» горчит в её голове.       Этого же не хватало для полного счастья!       Чертов Баки Барнс…       У Дэниэль снова болит голова — пульсирующая тупая боль отдаётся в висках, и от неё нет спасения — анальгетик был безбожно поменян на успокоительный… ые. А что толку теперь? В животе тянет противно. Словами не передать, как хочется есть. Предложи ей сейчас кто жареной картошки с жирной котлетой вместо осточертевших сухих пайков типа бургера, Дэни ни за что не отказалась бы, затоптав природную скромность носком ботинка.       О, она впилась бы зубами в жареное мясо, как стервятник в дичь и плевать на этикет. Но сейчас только можно достать сухой бутерброд из заднего кармана сумки и радоваться тому, что есть, давясь мечтами о сытном ужине. Дэниэль так и делает. Но когда разворачивает бутерброд, отчего-то делит его пополам — дешёвый сыр разваливается, и если бы не колбаса…       А потом думает: «какого чёрта?», потому что природный альтруизм — это совсем не про неё, не считая истории, когда помогла насадить обратно к телу оторванную голову куклы-бэйби девочке Джуди с соседнего двора. Дэниэль помнит, что ей было где пять, и что Джуди была неуклюжей, но доброй.       А сейчас она знает гребаным чутьём, что он, наверное, тоже хочет есть. Но «чужак» в действительности, вот же ирония, просто полный мешок недоверия — он протянутую с едой руку игнорирует и только тёмные брови в непонимании хмурит. Дэниэль в душе ухмыляется и думает вскользь: «какой же это медведь? Одна большая серая туча, ветром гонимая ко краю земли».       Газету, в которой теперь притаился кусок хлеба с колбасой, она рядом кладёт, мол, всё — это твоё и делай, что хочешь. Сворачивается клубочком, готовясь поспать пару часов, раз убивать её вроде как не собираются.       Но в душе — тоска.       Просыпается резко, как впрочем бывает всегда. Только сейчас гораздо резче, что глаза с непривычки слезятся. Поезд всё так же мерно мчится, а на небе распылается рассвет: нежно-малиновый даже пудровый, что тянет ладошкой зачерпнуть облака. Только в углу напротив пусто, и Дэниэль хмурится, сердце падает вниз, а после на место возвращается — как должно.       Разве она другого ожидала?       Нет.       Потом Дэни с удивлением замечает, что спалось тепло, никак под одеялом, конечно, но тепло. И дело потом оказывается в куртке, что накинута была на девичье тело. Кожаная куртка пахла порохом и морской водой — так странно.       Такое вообще возможно?       Дэни вздыхает в лёгкие воздух, укутываясь сильнее. Ей всё казалось, что Баки оставил слишком много за простой кусок обычного бутерброда.