Farewell Wanderlust

      Кацуки познакомился с Деку еще будучи совсем щенком: их стая жила в Великом Лесу, а Изуку с матерью — в самой его глубине. Матушка Деку была ведьмой, и суеверные жители выгнали её и сына из деревни после смерти мужа, и маленькая семья, оставшаяся без защиты, нашла своё место здесь, надежно укрытая и спрятанная среди деревьев.       Кацуки встретился с ними случайно, когда исследовал окрестности и свалился со скалы, где его и нашел Изуку, который тут же оттащил его к их собственному дому, как неосторожный болван, которым и являлся. Кацуки и по сей день утверждал, что справился бы и сам (и скорее всего так и было, учитывая отменное здоровье оборотней и то, как быстро заживают на них все раны), но домик тётушки, сама тётушка и Деку ему понравились.       Деку на самом деле понравился ему больше всего, но тогда Кацуки не готов был в этом признаться, потому что Изуку был невероятно слабым и беспомощным. Изуку, в отличии от матушки, не имел никакого дара — чего-то, что могло бы хоть как-то оправдать его бесполезность в глазах Кацуки.       Тем не менее, что-то притягивало юного волка к этому человеку. Изуку в свою очередь не мог не отвечать ему тем же: он был совершенно одинок здесь и отчаянно хотел иметь друга, пускай и такого грубого и резкого, как Кацуки.       С годами их отношения становились лучше, менялись.       Кацуки всё еще оставался резким, но его инстинкты всегда громко кричали ему о том, что этот человек должен принадлежать ему, и даже если отказывался признавать это вслух, какая-то его часть всегда хотела находиться рядом с Деку.       Изуку… Изуку же обожал его безмерно, что, конечно, только подпитывало его гордость. Кацуки даже почти находил это жалким, потому что любовь Деку тогда окутывала его, словно плотное одеяло — настолько плотно и тесно, что в те годы он думал, что скоро начнет задыхаться. И чувствуя, как его самого тянет к человеку, Кацуки опасался, что однажды станет таким же влюбленным дураком.       Это в конце концов и заставило его сбежать. Он ведь был волком! Не цепным псом, чересчур привязанным к хозяину!       Деку просто был везде — в каждом новом его дне, в его мыслях, казалось, он даже проникал под кожу Кацуки, и Бакуго тогда казалось, что у него каким-то образом отнимают свободу, потому что меньше всего он тогда хотел становиться рабом своих низменных позывов и застревать в этой глуши, так и не выйдя за её пределы.       Примерно так он и сказал Изуку. «Я не могу терять здесь время, когда в мире еще столько всего интересного, Деку!» — бросил Кацуки с напускным раздражением в их последнюю встречу, отрывая от себя нуждающиеся руки своего человека, срываясь с места, оборачиваясь на ходу и переходя на бег, зная, что Деку таким его никогда не догнать.       В конце концов, Изуку был таким слабым.       Чтобы немного «подышать», сказал он себе тогда. Это ненадолго, обещал он себе. Ничего страшного не случится, думал он. Когда он вернется, Деку всё еще будет ждать его в этой своей старой занудной хижине в глубине леса.       …Кацуки забыл, какими хрупкими порой бывают люди и к каким последствиям это может привести.       Когда он вернулся в родной лес, в ту самую хижину, уставший, повзрослевший, всё еще пахнущий приключениями, но успевший соскучиться и начавший осознавать, что так опрометчиво отбросил, ни Изуку, ни его матери там больше не было — даже запах успел почти выветриться, а хижина казалась запустелой и заброшенной.       Не было ни одного следа живых людей… Была лишь одна одинокая могила за домом. И до того, как он успел прочитать имя, Кацуки, как бы эгоистично это ни звучало, надеялся… молился, чтобы она принадлежала тётушке Инко.       Его мольбы не были услышаны. В конце концов, он был проклятым созданием — бог не обращал внимание на отверженных небом тварей, вроде него.       Кацуки должен был просто принять это и уйти, оплакивая свои ошибки.       …Он этого не сделал.       Как только он пришел в себя от шока, Кацуки остался дежурить возле могилы и звал Изуку, упрашивая его вернуться. Было всё равно возможно это или нет, но он отказывался принять то, что Деку просто ушел.       Кацуки просто знал, что он должен быть здесь, с ним, поэтому звал его — на человеческий и волчий манер, часами оглашая окрестности горестным протяжным воем. Он отказывался уходить на охоту и искать себе пропитание, ночевал под открытым небом на холодной, промозглой земле, невзирая на усиливающуюся с наступлением осени непогоду до тех пор, пока не ослаб настолько, что способен был только лежать, свернувшись калачиком прямо на небольшом холмике перед серым камнем с неровными буквами, складывающимися в такое родное имя…       В конце концов, может он и в самом деле был всего лишь глупой собакой, собирающейся умереть от тоски по ушедшему хозяину. Правда, к тому моменту эта мысль уже не вызывала в нем былой ярости — только смирение.       Ему просто было всё равно. Он мог бы стать кем угодно, если бы это вернуло ему Изуку. Его судьба, его пара, родственная душа — называйте как угодно, погибла здесь, пока Кацуки не было рядом, чтобы защитить и спасти, потому что он был слишком упрям и горд, чтобы справиться со слишком большим сердцем, которое ему вручили прямо в лапы.       Больше ничего не имело смысла. — Каччан, вставай! — послышался рядом с ним голос в один из дней, и он дернул своим пушистым торчащим ухом, словно отгоняя назойливую муху или комара. — Каччан, ты не можешь это делать, — продолжал ныть знакомым образом голос. — Ну же. Тебе нужно уходить, — настаивал Изуку. — Не уйду, — проворчал Кацуки в ответ, реагируя только на последние слова и сворачиваясь еще сильнее. — Иди к черту, Деку. Больше никуда не уйду.       А потом до него дошло, что он слышал. Деку!       Кацуки мигом вскочил на ноги, словно надежда дала ему прилив новой энергии.       Прямо тут, перед ним действительно слегка покачиваясь, будто на ветру, был Изуку. Он казался старше и выше, чем Кацуки его помнил, глаза были чуть тусклее, чем раньше, волосы, выбивавшиеся из-под белого капюшона, тоже казались не такими яркими, вместо одежды на Деку был какой-то безразмерный белый балахон с бантиком, повязанным вокруг его шеи, а когда взгляд Кацуки дошел до ног Изуку… то он вдруг понял, что их нет.       Балахон заканчивался пустотой: между ним и землей ничего не было. Изуку не стал выше, как ему казалось раньше — он просто немного парил над землей. И неестественно мерцал… как будто бы весь казался прозрачным и просвечивающим — Кацуки готов был поклясться, что мог видеть через него густые деревья, которые составляли обступавший со всех сторон черный лес.       Сердце, наполнившееся надеждой, упало, Кацуки почувствовал, как его губы задрожали.       Он едва мог вспомнить, когда плакал в последний раз — всегда считал это слабостью и смеялся над Изуку за его склонность заливаться слезами по поводу и без, но сейчас просто не мог ничего поделать со всей этой влагой, которая текла по его щекам.       Имя Изуку едва слышно сорвалось с его губ, и лицо призрака приняло сочувственный вид. Знакомое — и такое незнакомое зрелище одновременно.       Потому что у Деку всегда было это кровоточащее, слишком большое сердце, в котором находилось сострадание, казалось, для всех и каждого. Но его выражению не хватало былой выразительности и тепла. Черт, в конце концов в том, как он смотрел на Кацуки просто не было того же жара, что и раньше.       Это было всё равно, что разглядывать старую потускневшую картину: основные линии и черты были на месте, но яркие краски словно оказались смыты, оставляя после себя только воспоминания о безвозвратно утраченном. — Каччан, — вновь повторил Изуку слишком ровным голосом, которому не хватало эмоций, которые Кацуки так хорошо помнил — даже это чертово прозвище теперь звучало как-то неправильно, без былого тепла. — Ты слишком здесь задержался. Тебе нужно уходить.       Рычание вырвалось из его губ непроизвольно, и Кацуки почти пожалел об этом, потому что Изуку в прошлом так часто пугался его вспышек ярости, но затем яма в его животе стала глубже, потому что этот Изуку… даже не шелохнулся, такой же безразличный и равнодушный. — О чем ты черт побери тявкаешь?! — рявкнул Кацуки тем не менее, слегка выставляя напоказ клыки и отказываясь отступать.       Он подошел ближе, намеренно ведя себя как хищник, которым он и являлся, даже если Изуку отказывался принимать свою роль и вести себя как перепуганный глупый кролик. — Я только что вернулся! К тебе!       Изуку изобразил вздох — не потому что ему нужно было решать, а словно желая показать Кацуки своё отношение и покачал головой: — Пустое. Тут больше никого нет, — сказал он спокойно. — Никого и ничего. Некуда возвращаться.       Его фигура стала тускнеть, словно растворяясь в воздухе, и Кацуки с нарастающим отчаянием рванулся в его сторону, но был слишком медлителен: когтистые лапы беспомощно скользнули по воздуху, а Изуку рядом уже не было. — Я не могу позволить тебе терять здесь время, — донес до него ветер тихие, грустные слова, которые тут же растворились в прохладном осеннем воздухе.