В тени серебристых волос твоих

***

Чардрево раскинулось над ними необъятным иллюзорным спокойствием. Лунные месяцы указывали на то, что сейчас наступила осень. Хелейна игралась в руках с паучком и на этом, казалось, было сосредоточено всё её внимание. Несмотря на то, что богороща Красного Замка не отличалась обилием деревьев, напоминая собой больше ухоженный закуток или одну из многих клеток, только здесь Хелейна чувствовала себя спокойно и могла предаваться занятиям, тешущим её сердце. Например, наблюдением за природой и порожденными Богами созданиями; чтением книг и сбором цветов, которые она тайком оставляла между страницами, превращая в подобие засохших трупов распятых бабочек на иглах. После потери глаза Эймонд стал проводить с сестрой как можно больше времени. Он желал этого, пожалуй, и до страшных событий, повлекших матушкину истерику. До её срыва и до возникновения связи между ним и Вхагар. Но не находилось повода — раньше уединению он предпочитал тренировки с сиром Кристаном, обществу кого-либо после — книгам по истории. Сейчас же ему было необходимо бывать чаще вдали ото всех — голова и по сию пору раскалывалась от большого количества источников шума, пускай от позорной потери глаза осталось лишь легкое напоминание в виде пустоты да шрама. Иногда хотелось, чтобы мир с его беспокойным существованием сомкнулся в этом самом месте. Между ним и сестрой, и этим безмолвным пониманием, которое они разделяли вдали от чужих глаз. Хелейна была тихой. С приходом осени она и сама будто облачалась в золотые, оранжевые и красные платья, однако яркость её всё равно словно вымещалась молчаливым слегка печальным отстранённым образом, который воровал её краски и делал сестру почти незаметной, серой, безликой и блеклой. В лесу, куда их пускали иногда без сопровождения, она собирала цветы, а недалеко от богорощи они вместе подбирали каштаны, усеявшие, словно густое темно-коричневое покрывало, большую часть земли. — Вот. Держи. Это поможет снять боль. — Она протягивала трогательно сжатый её хрупкими пальчиками букет ещё не успевшего отцвести тысячелистника, нехотя отвлекаясь от наблюдения за бегавшими вокруг них жуками. — Передай служанкам, что нужно будет приготовить отвар. Эймонд дёрнул уголком губ. — Матушка будет не в восторге от твоей магии. Хелейна впервые тогда подарила ему слегка рассеянную косую улыбку, щуря лучисто глаза. — Но мы же ей не расскажем. Для Эймонда Хелейна была тем объектом, на который он с большей охотой смотрел, чем на хрупкие трогательные цветы, чем на опадающие кровавые листья, блеск свирепствующего клинка или хихикающих девиц его возраста, но не его статуса. Он — дракон по крови, Хелейна — его кровь. Если кто его и был достоин, то только она одна. И чем старше они становились, тем больше он укоренялся в этой мысли. Со временем секретов от матери у них стало только больше. Общие боязливые прикосновения Хелейны и смелые — самого Эймонда. Её робко оборачивающаяся под семейным столом ладонь вокруг его, которую он переплетал и сжимал с силой своими пальцами. Перебежки из её спальни в его и наоборот — его тяжёлая выправленная уверенная военная поступь, ведущая прямиком под двери сестры. Хелейна была слишком тихой, слишком незаметной для всех, чтобы кто-нибудь что-нибудь осознал (и даже возможный статус королевы не менял этого). Для всех, кроме Эймонда. Едва ли Эйгон с рождением детей понял, что у тех волосы не отливают золотистым серебром, как у него, что не от него они получили свою длину и умные понимающие глазки. Неидеальность их для Хелейны была лишь лишним поводом любить свои чада сильнее. Все шесть пальчиков она перебирала в своих и целовала каждый, бережно прижимая к себе, словно дракон, не в первый раз чутко оберегающий свою кладку яиц. Иногда, закрывая глаза, она позволяла себе предаваться утешающей мысли, что Пламенная Мечта могла бы унести её далеко-далеко отсюда: от всех этих интриг, к спокойной жизни, где и она, и дети были бы в безопасности. И следовала бы она обязательно за Вхагар, рассекающей небеса с тем же устрашающим упорством, что и Балерион Чёрный Ужас когда-то. Она не знала, но чувствовала, что Эймонд хотел того же. Но разница между их желаниями и долгом в действительности была всегда велика — они могли давно сбежать, если бы по-настоящему этого хотели. Ещё в детстве, когда она уже была драконьей наездницей, а глаз Эймонда наконец зажил достаточно, чтобы он управлялся с щитом и мечом. Его полёты на Вхагар хотелось сопровождать своим обществом, но Хелейна опасалась, что старый дракон может не признать ни её, ни уж тем более Пламенную Мечту. Но совместный полет для неё был одним из тех мечтаний, которое Хелейна хранила тщательнейшим образом на дне шкатулки своего сердца. Она полировала его, возвращаясь мысленно время от времени к нему, словно к сладкому дорнийскому вину, позволяющему забыться, но потом вновь прятала, словно кто-то мог у неё отнять и это. Вышивая в своей комнате, она краем глаза следила за Эймондом, сидевшим и отогревающим свои бледные озябшие конечности перед камином. Он делал это с достоинством настоящего принца, не изменяя ни положения рук, ни положения головы, но Хелейна видела, что после полёта брат сильно замёрз. Она начинала их тихие, наполненные одним известным им смыслом беседы всегда неожиданно. — Скажи, если бы я тебя попросила, ты бы убил Эйгона и забрал меня отсюда? Меня, Джейхейру и Джейхейриса. Эймонд, кажется, качнул головой от удивления и наконец потерял статус обласкиваемой огнём ледяной статуи. — А ты бы попросила? — будто чуть удивлённо спросил у неё, словно уточняя. Хелейна трусливо спрятала глаза после нескольких секунд пристального молебного зрительного контакта, от которого у неё сердце находилось не на месте. Эймонду нужно было всего лишь одно её слово, чтобы это сделать. Всего лишь одно согласие, позволившее бы ему с чистой совестью (насколько это возможно) подстроить кончину брата и выдвинуть себя, как следующего законного претендента на трон. Но в то же время он знал и понимал, что Хелейна просила не об этом — она просила о другой жизни, которую он не хотел, а если и хотел, то до конца не осознавал этого; он — воин. А воину приказано погибать на поле битвы, с мечом в руках, а не будучи пастухом, стерегущему овец в горах. Эта доля была не для потомственного дракона. Он отворачивается и думает о том, что его более чем всё устраивает. То, что сейчас между ними происходило. То, что началось уже очень давно, ещё с каштанов, собранных на земле, цветов, отданных служанке для отвара, узкой косы, ведущей к морю, куда они иногда сбегали вместе гулять. И то, что её дети смотрели на мир его глазами. — Хелейна, здесь не о чем говорить. Если ты не хочешь, чтобы я устроил мятеж и свергнул нашего нерадивого братца. — Игла её застывает, пронзая лишь наполовину ткань пяльцы, Эймонд криво с презрением усмехается и ощущает, что всё внутри неё каменеет. Она тяжело выдыхает, прикрывая глаза, словно не её внутренности сейчас выдавливает наружу от непонятного чувства страха. — А ты этого, на самом деле, не хочешь. — Может, не хочешь ты? Той жизни, которую я хочу тебе предложить. — Она тиха, но слова её бьют наотмашь. Эймонд вскакивает со своего места и его чёрная высокая фигура нависает над ней, закрывая сестру от тепла играющего в камине огня. Пускай она и была старше, Эймонд был заметно выше и сильнее её. Однако даже он испытывал предательскую слабость внутри, когда Хелейна смотрела на него снизу вверх. Фиалковыми опаловыми глазами в его единственный глаз, словно бы проверяя его на прочность. Он опускался на колени перед ней, забирал из её рук вышивку и целовал, целовал, целовал холодными губами её пальцы, что не один раз бывали у него в волосах, на затылке, на плечах и на спине. Сестра была нежной и деликатной даже в этом — в отличие от других женщин, она не царапалась в порывах переполнявшей её страсти. Как домашний очаг, она отогревала его оледеневшее нутро, не знавшее толком любви отца, брата и даже матери. Хотя она единственная из всей их семьи старалась. — Хелейна… — Он с тяжелым выдохом приподнимается и касается её мягких губ своими. Хелейна мечется взглядом от двери спальни к Эймонду и обратно; если кто-нибудь осмелится войти без стука, ему сложно будет объяснить происходящее. Но в том-то и была прелесть, что Хелейну обычно, кроме матери и служанок, никто не искал. Иногда быть никем в глазах других, — удобной пустышкой, — было преимуществом, нежели приобретённой слабостью. Она более уверенно выдыхает и порывисто кладёт ладонь на его затылок. Перебирает жидкое серебро длинных волос и гладит по задней части шеи — Эймонд сдавленно стонет в её рот, охватывая её сердцевидное круглое лицо с мягкими щеками ладонями, облачёнными в перчатки драконьего наездника, и Хелейна, млея, не может не почувствовать запах пота, металла и Вхагар. Она трётся медленно лбом о его лоб, тепло опаляя его порочные алеющие влажные губы своим дыханием, поглаживает рассеянно его затылок и наматывает серебряную прядь братских волос на палец. — Пообещай мне, что если родится третий ребёнок, мы сбежим отсюда. Пожалуйста, Эймонд, пообещай. Она смотрит пронзительно, но мягко, поддетыми дымкой возбуждения глазами. В то мгновение он мог поклясться во многом: в вечной верности, побеге, мятеже и даже убийстве, лишь бы вновь коснуться её бледно-розовой нежной кожи. Отличие было лишь в одном, Эймонд, несмотря на прямое родство с Эйгоном, свои клятвы держал.Поэтому он не произносил их бездумно. — Подари мне третьего ребёнка. И тогда я исполню любое твоё желание. — Он мажет мягко губами по её губам, тянет её запах острым носом, зарываясь в густые вьющиеся волосы, и Хелейна сдаётся. Встаёт, помогает избавить себя от одежды, — без служанок им удаётся справиться со всеми завязками и тесьмой лишь в четыре руки, — толкнуть на кровать, на которой она раскрывается перед ним морской звездой, и коснуться её обнажённой кожи. Роды оставили на ней свой след, но для Эймонда пышность сестринских форм казалась лишь более привлекательной, чем худоба предложенных ему невест, от которой разило принципиальной голодовкой ради выгодного внешнего вида. Прежде чем Эймонд касается её влажных скользких складок пальцами, он нежно оглаживает кожу её плеча, касается той губами, запечатляет поцелуй под шеей, где у Хелейны находилось наиболее чувствительное место и дёргалась ниточка пульса. Она выдыхает, в наслаждении прикрывая глаза, и её ладонь слепо скользит по его лицу; когда пальцы натыкаются на преграду в виде повязки, Эймонд застывает, на его лицо набегает рябь напряжения, но Хелейна его успокаивает. Она снимает с улыбкой сама повязку, открывая обратно глаза, и оглаживает вертикальный шрам, рассекающий верхнее и нижнее веко. Прикосновение это в сто крат интимнее тех, что он получал от женщины из дома терпимости в 13 лет, когда Эйгон решил озаботиться его «образованием». Эймонд не выдерживает их молчаливые переглядки и притягивает её ладонь к губам. Целует с силой, с жаром её внутреннюю часть, свободной рукой перебрасывая бедро Хелейны через своё. Когда он проникает в неё, из него выбивает дух и все мысли — драконья кровь кипит и просит выпустить внутреннего зверя наружу, однако Эймонд себя бы не простил, если бы позволил себе навредить ей. Хелейна чувствует одно — она задыхается. Объятая пламенем, она горит под ним, словно ничтожная щепка, пожираемая огнём. Рассыпав белые волосы на расшитых золотыми и красными нитями подушках, она словно впитывала и принимала до последней капли всю его свирепость, чтобы заполнить свою внутреннюю пустоту и разжечь свой собственный огонь. Дергающееся пламя свечи на ветру — так она могла описать себя, когда Эймонда не было рядом. Непрочное, слабое, легко угасаемое. Но если пламя свечи обратить в нужном направлении, уронить его в нужное время в нужном месте, оно способно сжечь всю великую септу изнутри целиком. Укрепи меня, защити меня, спаси меня. Она вся льнула к нему в поисках тепла и защиты. Он терзал её хрупкое тело под собой жалящими нуждающимися прикосновениями — оглаживал округлые бока, касался полной груди, обводя подушечками пальцев затвердевшие соски, испивал каждый рвущийся наружу стон, словно никто другой не был достоин его услышать. Сильное тренированное тело брата заставляло Хелейну содрогаться, — ещё совсем немного, прильни ко мне теснее, разбейся волной о мой берег и опади обратно в пенистые воды, — в нём скрывалась та твердость, в поисках которой она вечно находилась. Будь то корень чардрева в богороще или тяжелая дверь её собственной спальни, за которой она пряталась от прикосновений матушки и Эйгона. — Эймонд… — Она страждующе прогибается в спине и прижимается к нему сильнее, произнося его имя так хорошо, так правильно, — оно тает на её губах, и он слизывает его, ощущая сладость, растекающуюся с металлическим вкусом на языке, — что у Эймонда перехватывает дыхание. Жаль, что лишь сапфировый глаз мог наблюдать за ней безотрывно, никогда не закрываясь. Если бы он мог запечатлеть образ извивающейся под собой Хелейны навечно, он бы не пожалел ради этого и второго глаза. «Интересно», — думала она, глядя в потолок, — «Семеро, наблюдающие за нами сейчас, покарают потом нас, как самых настоящих грешников? За измену, за ложь, за…любовь?» Разве можно было покарать за любовь? Хелейна с детства поняла одно — если людям было дано влюбиться, от любви скрыться не получится. Она нападет в один день и без сожалений пронзит обоих, заставив либо истекать кровью, либо вместе остаться «висеть на пике». Эймонд в последний раз резко и быстро проник в неё, когда почувствовал, что она сжала его особенно сильно, а потом начала расслабляться. Ему не стоило особых усилий кончить следом за ней, вбирая в себя всё её и своё удовольствие, вместе взятые. Тело сестры трепыхалось под ним какое-то время, пока окончательно не улеглось и не затихло. В его сильных руках, поддерживаемое за талию, оно смотрелось прекрасно — бледный лик Луны в объятиях смертоносной черной ночи. Хелейна, открыв блестящие довольные глаза, с румяным лицом вновь коснулась лица брата в оглаживающем прикосновении. Она всё ещё тяжело переводила дыхание, стараясь его сделать более ровным. — Когда-нибудь мы заплатим за это. Но явно не сегодня.