Океан эмоций

      — Кагеяма, запомни, нет ничего хуже расхлябанности.       С Годой сложно не согласиться. Сигео только смотрит на редеющий перед уроком школьный коридор и послушно кивает, не зная, что ответить — да ответы тут и не нужны. Только на сердце становится тепло: Сигео всегда трепетал перед мудрыми людьми. А уж перед Годой… Он старше всего на три года, а советы порой даёт почище Рейгена — хотя из уст Мусаси они никогда не звучат помпезно. Правда, Рейген тоже хороший…       — Будешь колебаться — все твои тренировки пойдут псу под хвост.       Сигео снова отвечает ему молчанием. В самом деле, через считанные минуты у него годовой тест по математике, а в ней Сигео ничего не соображает. Он целый триместр корпел над цифрами и чего-то, кажется, добился — спасибо Годе, который хоть и не умён настолько же, насколько силён, но заставлял Сигео сидеть над задачами и вот так подтянул его дополнительными часами. Году об этом, впрочем, просить не пришлось: он сам вызвался. Потому что он внимательный друг. Старший друг… Друг, к которому у Сигео чувства — и который совсем скоро отдалится от него. И дело совсем не в окончании перемены между уроками, а в том, что этим летом Года поступает в университет, так что Сигео предвкушает их разлуку с отчаянием. Он тоскует по Годе заранее. И почему-то его ничуть не успокаивает мысль о том, что они, вообще-то, останутся жить в одном городе.       — Кагеяма… я хочу, чтобы ты был доволен своим результатом.       Тут уж Сигео не удерживается и вскидывает взгляд. «Я хочу»… Так Года своё отношение не выражает никогда; слышать эти слова наяву сложно — легче было бы поверить, что у Сигео в момент выросли большие бицепсы. Сигео послышалось, или Года перешёл на личное?       — «Хочешь»?       — Кагеяма…       — Почему ты никогда не зовёшь меня по имени? — Года отводит взгляд и краснеет — да уж, конечно, так он и ответит. — Потому что стесняешься?       — Потому что я тебя уважаю.       Сигео поджимает губы — снова не удерживается… Будь проклята эта эмоциональность, ну почему он не может стоять перед Годой с каменным лицом? Почему перед ним ему всегда так трепетно? Дурацкие эмоции. Перед кем угодно Сигео твёрд и беспристрастен — настолько, что люди принимают его за бесчувственного эгоиста. Ему говорили. Но так ведь лучше? Для всех вокруг…       Почему эмоции всплывают на поверхность именно в минуты общения с Годой?       — Я думаю, нет ничего плохого в том, чтобы стесняться перед тем, кого уважаешь, хм? — упрямо продолжает Года.       Мусаси, конечно, пытается запудрить ему мозги. Сигео не семи пядей во лбу и не самый чуткий человек на свете, но уж как по Годе-то не понять? Он же такой простой, такой… упрямый.       — Только уважаешь, а, Года? — Сигео тоже упрямится. Почему-то сегодня хочется докапываться — до истины, до Годы, до самого себя. Может… близость лета с ним такое делает? И близость расставания.       Года опять рдеется — щёки и уши его заливаются краской, и Сигео до щекотки в груди хочется ему улыбнуться. Нельзя…       Наконец Мусаси отвечает:       — Ещё ценю.       — Это же одно и то же.       — Нет. Ценят только… только тех, кто рядом. А уважать можно всяких. Ну вот, теперь ты знаешь. Я дорожу тобой.       От этих слов, конечно, приятно на душе, но совсем не это хотелось услышать от Годы. Сигео мог бы спросить напрямую, мог бы ускорить этот процесс — чем бы этот процесс ни закончился, что бы ни ответил ему Мусаси. Хотя Года и понимает, что к чему — он для Сигео всё равно что раскрытая книга. Но… Года же не заговорит сам. Слишком гордый.       И Сигео тоже не спросит. Пока нет. Вместо этого он отвечает:       — Ну ладно, спасибо.       Сигео опускает ладонь на массивное плечо Годы и смотрит на него снизу вверх — как муравей на скалу. Под ладонью горячо и твёрдо — а в глазах у Годы сконфуженный блеск. Его редко можно увидеть смущённым. Только с собой Сигео его таким и видел…       — Я тобой тоже дорожу, Го-чан.       Года снова вспыхивает — Сигео и сам едва не краснеет от своих слов. Го-чан, чёрт возьми, зачем он назвал его так ласково? И зачем сейчас волнуется об этом? Ведь сам хотел сдвинуть дело с мертвой точки, а теперь, что — жалеет? Нет, не так. Просто… неловко. Дурацкие эмоции.       Но Года никак не отвечает на его ласковый голос и лишь молчит. Тогда Сигео убирает с него ладонь, разворачивается и молча уходит. Они и так слишком долго прощались, а урок в самом деле скоро начнётся — лучше уйти и не мучить более ни себя, ни Мусаси. Всё равно от этого нет никакого толку, с таким-то упрямцем. Не всё сразу, во всяком случае. Может быть, Сигео попытается ещё, но потом.       — Кагеяма, — слышит Сигео , когда удаляется, но хода не останавливает. Пусть это и невежливо, но ничто не изменится, если только он сам не приложит к этому усилия. Года здоровяк и всегда такой смелый, а тут… Пускай знает, что Сигео тоже может быть упрямым. — Сигео.       Сигео встаёт, как вкопанный. Вот оно, вот оно… дождался.       И он, конечно, оборачивается. Но Года лишь говорит последнее:       — Успехов на контрольной.       И машет рукой. Правда, в его жесте так и маячит неуверенность. Зато Сигео широко улыбается — Года наконец позвал его по имени. Как легко на душе!

***

      Контрольную Сигео заваливает. Вернее, получает свою привычную тройку — сколько бы он ни трудился, а подняться даже до четвёрок — цель для него недостижимая. Жаль только, что Года потратил на него силы. Хотя… Сигео жаль другое — что вместо корпения над дурацкой математикой они двое не провели те часы с бо́льшим толком — друг для друга. Могли бы хоть в мяч поиграть, хоть погулять сходить — и то было бы больше пользы.       Когда Сигео идёт встретиться с Годой после теста, тот уже ждёт его у школьных ворот. Он весь сияет — то ли от того, каким красивым кажется самому Сигео, то ли от мягких закатных красок, оранжевящих его наряд. Года уже переоделся — на нём простая белая рубашка и чёрные брюки; большой и сильный корпус его будто создан для белых рубашек — загляденье. Пиджак он, похоже, свернул в рюкзак или оставил в раздевалке. Сигео опускает взгляд на себя самого — от золотистых пуговиц на форме прыгают металлические искорки.       — Завалил, — коротко бросает Сигео и проходит мимо.       Года следует за ним, мягко топая кроссовками по асфальту. Потом отвечает своим фирменным неунывающим тоном:       — Ничего страшного. В следующем году постараемся получше.       Постараемся… От этих слов Сигео запинается нога об ногу — а потом чувствует на локте сильные, заботливые пальцы. Они исчезают, как только Сигео выравнивает свой шаг. Постараемся. Всё вот так просто — Года никогда не осуждал его, не пытался его изменить. Просто… принимал всё, что несёт собой Сигео. Даже теперь принял его тройку без всякого сожаления. От этого в груди всколыхнулась благодарность.       А ещё — непонимание.       — Ты же будешь учиться в институте! — глупит Сигео.       — Ну и что ж? Подумаешь, по разным корпусам разойдёмся.       — А тебе будет не лень со мной видеться?       Сейчас, без сомнений, они оба понимают, что говорят совсем не о математике. Речь об их дружбе. Об их постоянстве.       — Сколько можно повторять, Кагеяма, надо быть увереннее в себе! — от того, каким суровым звучит голос Годы, становится не по себе.       «Кто бы говорил».       — Ты мой любимый друг, и встречи с тобой для меня дороги, — изрекает Года высокопарно.       Они ступают вверх по покатой улице — у Сигео даже начало сбиваться дыхание.       Года говорит:       — Вот я тоже сейчас завалил тест, а всё знаешь почему? Потому что я много думал. — Сигео хочется рассмеяться — было бы невежливо. Вместо этого он украдкой улыбается уголком рта. — И совсем не о предмете теста. А… э-э…       — О погоде? — пытается отшутиться Сигео.       Года воспринимает его шутку всерьёз.       — Нет. Погода и так отличная. Я думал о тебе.       Р-раз — и сердце бьётся чаще.       — Вообще-то я думаю о тебе часто, — продолжает Года с серьёзным, почти деловым видом. — Когда ты только-только пришёл в Клуб развития тела, я решил, что ты умственно отсталый. Знаешь, вот прям совсем. Потом стало очевидно, что это не так, и я решил, что у тебя какие-то проблемы. С выражением эмоций, знаешь, а ещё я подумал, ещё тогда, что ты безразличен к окружающим и либо прячешь чувства, либо у тебя их нет. Но так не бывает. Тем более потом я увидел, что чувства у тебя есть. У тебя их целый океан, Сигео, — Года вдруг хватает его за плечи и сжимает на них пальцы так сильно, что перед глазами у Сигео вспыхивают звёздочки — от волнения. — А с эмоциями… ну, у каждого свой порог, верно?       Года опускает ладони, и Сигео только сейчас осознаёт, что стоит перед ним как вкопанный — и когда это они успели остановиться? Но сам Года продолжает:       — Потом я начал думать о том, что ты младше и что я не должен ни к чему… тебя побуждать. — Года смотрит Сигео над головой. Вокруг не ходят люди — тихие квартирные районы всегда пустуют в вечернее время. — Тем более что все старшие годятся только в наставники.       — Го-чан, и почему ты решил, что одно помешает другому? — от того, как нежно звучит собственный голос, у Сигео сердце пропускает удар.       — А? — они снова смотрят друг другу в глаза.       — Ты думаешь, я ещё слишком мал? Но сам же сказал, что знаешь, как я чувствую. Сильно… Вот так…       Поборов страх, Сигео берёт Году за запястье и прикладывает его ладонь к своей грудной клетке — чтобы сердце билось в его руку, чтобы было слышно, как настойчиво оно стучит. Глядя на краснеющие щёки Годы, Сигео больше всего на свете хочет, чтобы он перестал стесняться — это ведь слишком тяжело, когда стесняются сразу двое… Но отчего-то эти чувства не хочется прятать: от них очень приятно на душе.       Потому Сигео и подносит ладонь Годы к лицу и прикладывается губами к его пальцам: раз уж тот сомневается, то нужно самому показать ему, что они двое хотят одного — что в этом нет ничего страшного…       Массивные костяшки под губами будто плавятся и становятся маленькими, своими — и сам Сигео разомлевает, ведь сейчас ему так чудесно — в том числе оттого, что Года не вырвал руку из его ладони и даже не напрягся. Разве что язык проглотил, ведь сейчас он уже ничего не говорит, только стоит смирно, пока Сигео не отстраняет его ладонь от губ и не отпускает её из пальцев. Они встречаются взглядами, и Года неловко улыбается — и почему-то касается большим пальцем брови Сигео, скрытой под чёлкой, и проводит им и по брови, и по виску, и по щеке до челюсти. От трепыхания чёлки и взгляда вверх на любимое лицо мир вдруг вертится, как волшебный, кружится, как во сне — как будто эмоций снова стало слишком много…       А потом Года вдруг начинает хохотать — добродушно и просто, как умеет. Сигео тоже улыбается, но только потому, что смех Годы заразителен — густой и басистый. Под стать его массивной фигуре. Он трогается с места и закидывает руку на плечи Сигео, по-свойски прижимая его к себе — от его бока пышет силой и здоровым жаром. Тепло…       — А-ай, Кагеяма-а, — тянет Года довольным тоном, утягивая Сигео за собой — сам он тащится за ним, чуть не заплетаясь ногами. Хотя упасть ему и не суждено — он ведь в надёжном объятии Годы. — Как же с тобой хорошо. Все, кто так не считают — просто идиоты.       Сигео счастливо улыбается — на закате тепло, и с Годой тепло. А ещё волнительно, и в то же время эти чувства совсем не хочется подавлять — не может быть, чтобы они могли кому-то навредить. Сейчас Сигео не может перестать улыбаться и кажется ему, что нет ничего правильнее, чем ощущать то, что творится с ним от тепла Годы. И такое с Сигео впервые: когда чувств — целый океан, но в них хорошо и совсем не страшно.