Жадность

Робкие лучи солнца яркими бликами пробиваются сквозь желтеющую листву и путаются в волосах лунного серебра. На листе бумаги расплываются солнечные пятна, будто кляксы, прыгают по забинтованным пальцам да смущенно заглядывают в глаза — Кадзуха слегка жмурится, поднимая голову выше, и ладонью прикрывается, разглядывая калейдоскоп из листьев разных оттенков осени да подсматривающего из-за них неба над головой, яркого и безоблачного. Легкий шелест сливается с далеким, почти неслышным журчанием ручья. Где-то глубоко в зарослях пищат да резвятся фенеки, щебечут птицы высоко в кронах деревьев, спрятавшись в своих гнездах. Гармония и покой теплыми импульсами расплывается по телу, и Кадзуха задумчиво вертит пальцами ручку, вслушиваясь в шелест ветра. Что он скажет в этот раз? Какого гостя принесет? — И чем ты занимаешься? Сухой треск веток под ногами и шорохи — Кадзуха поворачивается на источник звука и с легкой улыбкой на губах глядит, как раздвигаются ветви кустарника, и его нежданный гость вваливается на поляну, уставший, немного потрепанный и недовольный. Впрочем, последнее не удивляет. — Пишу письмо, — пожимает плечами, снова бросая взгляд на нагретую под лучами солнца бумагу. — Какое еще письмо? — Путешественнице. — Ха? — брови Скарамуччи недоуменно сдвигаются, — с какой стати? Каэдэхара успевает лишь недоуменно моргнуть, а лист бумаги уже вырывают из рук и принимаются судорожно читать. — У меня сегодня день рождения, — впрочем, самурай совсем не сопротивляется. Обнимает колени, положив на них голову и глядит на Скарамуччу искоса. Сказитель быстро бегает взглядом по строчкам и все больше и больше мрачнеет с каждым прочитанным словом. — И почему письмо должен писать ты, а не она? — фыркает недовольно, сдерживая порыв смять дурацкую бумажку в ладонях — это уже совсем неприлично. Тем более что Кадзуха старался. Каэдэхара смеется. Прикрывает губы ладонью и смотрит снизу-вверх ласково, нежно — Скарамучча почти вспыхивает от смущения. — Мне захотелось рассказать ей о Сумеру. — О, поверь, она уже и так слишком много о нем знает. — Рассказать о том, как я его вижу. Скарамучча поджимает губы, все еще недовольный, но позволяет притянуть себя за руку, на траву. Совсем-совсем рядом. Деланно хмурится и глаза прикрывает, ощетинившись весь, пока забинтованные пальцы почти невесомо оглаживают виски, ведут по линии челюсти. Марля шершавая и пахнет медикаментами, больницей — у Скара неприятные воспоминания лезут в голову и бегут мурашки по коже. Противоречивое чувство. С Кадзухой так всегда: нежно до кипящей в венах крови. — Где ты был? — самурай склоняет голову к плечу, осторожно вынимая из иссиня-черных волос засохший лист. Пускает его по ветру. — Не ты ли просил собрать меня лотосы? — Сказитель грозно щурится, дергая головой больше для вида. — Ты собрал? — светлые брови удивленно выгибаются. Скарамучча почти ненавидит эту расцветающую на губах улыбку. — Я все еще могу их выкинуть. Каэдэхара только плечами пожимает мол: «Ничего страшного». Ему достаточно того факта, что Сказитель все же собрал цветы. А остальное не страшно. Жалко их, конечно: лотосы красивые и дорогие, а собирать их сложно и муторно. Сколько рек ему пришлось облазить, чтобы найти хотя бы десяток? Картинка в голове такая ясная и яркая: Скарамучча, ворча и фыркая то ли от злости, то ли просто от усталости, по пояс в воде, тянется ладонями за бутоном и срывает осторожно, бережно, чтобы не повредить, складывает в букет, шепча проклятия и ругательства. И идет к следующему. Сердце пропускает удар, и Кадзуха, не выдержав — никогда не получается — склоняется ближе. Прижимается губами к губам невесомо, всего на мгновение. И отстраняется. Скарамучча тянется навстречу — машинально. И глаза закрывает — по привычке. А когда открывает, то смотрит возмущенно и растерянно с бликами солнца, закованными в аметистах, будто веснушки рассыпавшиеся по радужке, яркие звезды на бездонном ночном небе. — Мне нужно закончить письмо, — Кадзуха прячет улыбку в ладонях, почти смеется, глядя на сбитого с толку Сказителя. Еще чуть-чуть и взорвется. Скарамучча лишь плечом дергает, отворачиваясь. — Перепиши его. — Зачем? — Мне не нравится. И Каэдэхара разворачивает его за плечо, удивленно разглядывая хмурое лицо. — Почему? Сказитель вздыхает. Молчит. Еще раз вздыхает. Поднимает аметистовый взгляд выше, чтобы потеряться среди аллей кленовых деревьев вечно грозовой Инадзумы. Под ногами шелестит листва, и ветер мягко треплет челку, теплый и нежный. И солнце, яркое, ослепляет, пробиваясь сквозь кроны деревьев. Скарамучча готов остаться там навсегда. Моргает, сбрасывая с себя наваждение. — Вот тут, — поднимает лист бумаги на уровень глаз Кадзухи — прячется от них — и тыкает пальцем в строчки, — зачем ты рассказываешь о том, что тебе нравится… — спотыкается, — что ты тут со мной? — А в чем дело? — Путешественница… — поджимает губы, глотает слова, досаду. Лишь напрягается сильнее. — Боишься, что она не поймет? — Еще чего. Фыркает и только больше хмурится. Кадзуха понимает: попал в точку. — Как скажешь, — забирает письмо, — напишу, что провожу время в горах. Но не буду же я вечно тебя от нее прятать? — искоса смотрит на сморщившегося Скарамуччу. — Люмин — замечательная. Она все поймет. — Да-да, просто великолепная. И тумаки получать от нее тоже очень приятно. Кадзуха лишь головой качает да кладёт ее на плечо Сказителю, выдыхая устало, но радостно. С легкой улыбкой на губах. — И не рассказывай о себе так много, — продолжает ворчать, но уже гораздо тише Скарамучча, — письмо могут перехватить и использовать против тебя, или Люмин может тоже преда- — Я смогу за себя постоять в любом случае, — смеется, — или ты не веришь в мои силы? — приподнимает голову, любопытно заглядывая в недовольно сощуренные глаза Скара. «А если и не смогу, то ты же не дашь меня в обиду?» Сказитель читает по глазам и выдыхает, смирившись. Только плечом дергает, все еще недовольный. — Все равно не пиши. Пусть лучше она о себе рассказывает. — Хорошо-хорошо. Не буду. — Прекрасно. — Кстати, а где лотосы? Скарамучча осторожно отодвигает Кадзуху от себя за плечи и достает букет цветов из рукава хаори. — Отлично, — самурай улыбается, кончиками пальцев оглаживая лепестки бутонов, — осталось их засушить и вложить в письмо. — Что?! — Что? — То есть я собирал их для того, чтобы ты их путешественнице отправил? Скарамучча настолько ошарашен, что даже не злится. Кадзуха виновато улыбается и смущенно заправляет прядь волос за ухо — и злиться не получается совсем. — …да? Сказитель прячет лицо в ладонях, мысленно сокрушаясь. За что ему такое наказание? — Ты неисправим, — глухо ворчит, — кто вообще на свой день рождения дарит другим подарки? — Мне просто ничего не нужно, — самурай пожимает плечами, — и я боюсь, что если потребую больше, то лишусь чего-то важного. Жадность наказуема. Сказитель смотрит на Каэдэхару сквозь пальцы и думает, что его даже могила не исправит. Вообще ничего. Вздыхает, осторожно положив ладони Кадзухе на плечи. — В свой день рождения можно побыть чуть-чуть жадным, — закатывает глаза. — О, ты разрешаешь? — Ага. — Ну… тогда, — улыбка, как остро заточенный клинок на солнце, ослепляет, блеснув всего на мгновение, — позволь мне- И мир погружается во тьму. А Кадзуха позволяет своей жадности овладеть им хотя бы сегодня. Скарамучча совсем не против.