Часть 1
30 октября 2022 г., 03:44
Ему пришлось потратить время — много времени на самом деле, чтобы просто убедить Деку вновь показаться ему на глаза. Ещё больше, чтобы убедить его остаться с Кацуки в лесной хижине, которая отныне была под его присмотром и фактически превратилась теперь в настоящее волчье логово.
Со временем в их «жизни» даже возникла приятная домашняя рутина, которая делала Кацуки счастливым… настолько, насколько это возможно, когда твоя пара мертва вот уже на протяжении десятков лет.
И дело не только в том, что они находились на разных планах существования и Кацуки был лишён самых простых, банальных радостей близости с любимым, вроде возможности коснуться или поцеловать его.
Проблема была ещё и в том, что из-за своего подвешенного состояния между жизнью и смертью Изуку был не так сильно привязан к земным вещам. В переносном и буквальном смысле: не чувствовал с ними связи и не переживал эмоции так, как это делали живые.
Нет, Кацуки знал, что Деку всё ещё любит его — насколько это было для него возможно. На самом деле, чувства Изуку к Кацуки, возможно, были единственным, что удерживает первого на этом свете — так по крайней мере сказал ему однажды сам Изуку.
Просто его любовь… тоже была призрачной. Она ощущалась примерно так же, как Кацуки чувствовал прикосновения призрачных рук Изуку на своей коже или шерсти, когда тому удавалось собрать достаточно энергии для такого контакта — бесплотной, мерцающей, ускользающей из его пальцев.
В конце концов, хотя Бакуго был довольно стар по человеческим меркам (хотя по меркам оборотней он и находился в самом своем расцвете), он отлично помнил, каким был Деку, когда был живым! Полным страсти, надежд, безмерной, бездонной любви к нему, к Кацуки, по которым волк теперь так отчаянно тосковал.
И всё же — всё что угодно было терпимо, пока Деку оставался с ним.
До тех пор, пока в какой-то момент Изуку не начал ускользать по ночам.
Он перепугал Кацуки до смерти, когда это случилось впервые. Волк к тому моменту привык к его постоянному присутствию поблизости: Изуку был рядом с ним, когда он просыпался и всегда находился на периферии его зрения днём — бесплотный, но видимый, ощутимый. Реальный.
Пока в одну из ночей Кацуки не проснулся, остро ощущая собственное одиночество. Деку не было видно, и что хуже всего — Бакуго даже не чувствовал его присутствия рядом. Он просто… исчез.
Всю ночь он провел, метаясь по хижине и её окрестностям, выкрикивая имя Изуку.
К утру он уже готов был собрать вещи и сорваться на полномасштабные поиски, когда просвечивающая фигура Изуку плавно влетела в оставленное ещё с ночи распахнутым окно и замерла на подоконнике, с любопытством разглядывая взъерошенного, полуобезумевшего волка.
— Каччан? — прошелестел его голос.
— Где ты, черт тебя подери, был?! — ощетинился Кацуки мгновенно.
Призрак моргнул, слегка склонив голову, словно с ним говорили на каком-то иностранном языке.
— Я летал, — сказал он спокойно, и видя, что такого ответа недостаточно, пожал плечами. — Говорил же раньше, что мне немного скучно по ночам — я же даже не могу спать, как это делаете вы, живые. И я никогда не выходил за окрестности этого домика раньше, как ты, так что мне было любопытно.
Горло Кацуки внезапно судорожно сжалось. Беспокойное, неприятное чувство медленно расползалось по его внутренностям с каждым словом Изуку. Ему отчаянно не хотелось, чтобы Деку поднимал тему его «ухода» в прошлом, потому что каждый раз, когда Изуку вспоминал об этом, то начинал говорить о вещах, которые заставляли шерсть Кацуки вставать дыбом.
Однажды Деку ни с того ни с сего вдруг сказал ему, что Кацуки было бы лучше, если бы он никогда не вернулся. Без единой нотки сомнения, просто как данность, потому что «я не могу составить тебе компанию здесь, и совершенно ясно, что тебе скучно и одиноко. Тебе стоило остаться там, Каччан, завести друзей и семью».
Единственное, что не позволило ему наброситься на идиота тогда — словесно, потому что у Деку буквально не было тела, которому он мог бы надрать зад! — это мысль о том, что Изуку не пытается причинить ему боль или выгнать из логова, какими бы болезненно резкими ни звучали слова.
Это просто была его форма заботы. Изуку… в самом деле искренне не мог понять, почему он прозябает здесь с ним, в этой глуши.
В глубине души Кацуки даже догадывался почему: из тех многочисленных книг о призраках и духах, которые он отыскал и притащил в их жилище после того, как вернулся и нашел Изуку таким, ему удалось выяснить, что призраки имели склонность «застревать» в том состоянии и виде, в котором они встретили смерть.
Именно поэтому призрак-Деку совершенно не вырос и не повзрослел с тех пор, как Кацуки встретил его после долгой разлуки — все эти годы он так и оставался тонким, худощавым юношей на заре своего двадцатилетия. Именно поэтому, сколько бы Кацуки ни пытался объяснить ему, как сильно он его любит, в тусклых зелёных глазах не было понимания и настоящей веры его словам. В конце концов, иногда Кацуки думал о том, что это может и было его проклятием за то, как он когда-то оставил Деку — в последние минуты тот, вероятно не мог не думать о том, что он был брошен и не нужен.
— Ты — моя семья, — сказал он тогда и повторил сейчас.
— И я вернулся, потому что понял, что там не было ничего настолько же важного, как то, что я оставил дома, — продолжил после небольшой паузы, потребовавшейся, чтобы взять себя в руки и овладеть дрожащим голосом, глядя на задумчивого Изуку, который всё ещё парил у окна, позволяя лучам раннего утреннего солнца пронзать его тело и беспрепятственно литься в комнату, заставляя пыль танцевать на ярком свету.
Деку казался задумчивым, мало затронутым его словами. Недоверчивым и непонимающим.
— Ты уверен, что хорошо искал? — спросил он с искренним, почти детским любопытством. — Там снаружи много всего, ты знаешь? Такие большие города, столько людей, так много жизни — вещей, с которыми я был бы рад познакомиться, пока был живым, — произнес он с мечтательными нотками, не обращая внимания на то, каким обеспокоенным и бледным становился Кацуки с каждым его словом.
То, как он говорил о внешнем мире звучало так, будто он видел его своими глазами, и это вызывало столько тревожных вопросов. Сколько раз он уже успел побывать там, снаружи, прежде чем Кацуки заметил? Как давно он оставляет его здесь, мирно спящим, чтобы ускользнуть в окно и отправиться «летать»? Как далеко заходил в своих странствиях, если успел увидеть «города и людей» — не один, а много! Учитывая, что самому волку понадобилось бы несколько дней, чтобы добраться до ближайшего, довольно скромного и маленького городка?
Он потряс головой, не позволяя паническим мыслям и настроениям увлечь себя, и заставил себя сосредоточиться на Деку.
— Если ты хотел погулять, то должен был просто сказать мне, и мы бы отправились вместе… — начал он, но не успел закончить.
Изуку мягко соскользнул с подоконника, его ноги сократили расстояние между ними, не касаясь на самом деле пола, паря по воздуху, с грацией существа, полностью свободного от земного притяжения, и прозрачные руки с мерцающими шрамами оказались на щеках Кацуки, хотя единственное, что он мог ощутить — это лишь слабое покалывание на своей коже.
— Каччан, это невозможно, — улыбнулся ему Изуку, глядя ему в глаза с уже давно привычным грустным выражением. — Эта моя форма не может надолго покидать пределы моей могилы и её окрестностей, но я могу становиться более… бесплотным. В своих странствиях я пользуюсь помощью ветра — растворяюсь в воздухе, сливаюсь с природой, знакомлюсь с людьми и явлениями через зеркала и отражения и, совсем изредка, когда соблазн бывает слишком велик, захожу в гости в чужие умы, чтобы увидеть всё их глазами. Мы слишком разные, и ты… ты просто не сможешь угнаться за мной, Каччан, — закончил он, невольно донося до него эхо заносчивых глупых мыслей, которые когда-то посещали его собственный разум.
Ничего из сказанного не внушало Кацуки спокойствия, скорее напротив, но одна вещь взволновала его особенно сильно.
— Что если ты однажды заблудишься и не сможешь найти дорогу обратно? — спросил он тихо.
Изуку замер — даже его вечно изменчивое тело как будто застыло полностью на мгновение, чего с ним практически не случалось — как будто он пытался подобрать нужные слова.
— Этого не случится… — сказал он наконец-то без особой уверенности, а потом добавил тихо, едва слышно. — Я надеюсь.
После этого Изуку отстранился со слабой улыбкой, неслышно улетая в глубину дома, пока Кацуки оставался на месте, застывший и неподвижный, с опущенными плечами и поникшими ушами, глядя в распахнутое большое окно, которое ему теперь отчаянно хотелось заколотить.
Как глупо. Он мог бы заколотить хоть весь дом и это всё равно не смогло бы удержать в нем того, у кого даже нет осязаемого тела.
Не говоря уже о том, что Кацуки не мог сделать это по иным причинам — так же, как и не мог попросить Изуку остаться и никогда не покидать его и их жилище. По крайней мере, он-то мог надеяться, что Деку всегда будет возвращаться к нему. Когда Кацуки сделал с ним то же самое, он не предоставил Изуку даже такого утешения.
…Это был первый раз, когда он заметил, как Изуку исчез ночью, чтобы отправиться летать.
Первый, но, увы, далеко, далеко не последний.
