Когда сойдутся звëзды

      Они никогда не любили друг друга.        Угольку нравились звëзды, ощущение пустоты внутри и вкус пепла, дыма ядовитого, Остролистая же рвалась вечно к спокойствию, к устойчивой земле - и, как правило, никакого покоя не чувствовала.        У них абсолютно ничего общего, а единственное связывающее звено - известная Угольку правда о том, кто не мать Остролистой и ей открытая гниль его души.        Ничего между ними, кроме холодной, выверенной ярости и молчания.        И всë же в чëм-то они походили друг на друга - полным, катастрофическим осознанием, что ни над чем они не властны. Все их решения - бессмысленны, попытки выжить лишь попытки не умереть. И всë-таки они боролись, пробивали путь куда-то, только не останавливаться. Остролистая видит свою цель в беспрекословном, беззаветном служении, в преданности и послушности, у Остролистой жизнь переполнена страданиями и - паданием кувырком с лестницы, на которую взбиралась.        И всë равно продолжала карабкаться.        У Уголька сплошь стремление к чувствам, к наивности весенней и в крови гуляющей беззаботной открытости. Для него если дружить, то без оговорок и верно, если любить, то навсегда, безумно, если привязываться, то идти следом хоть в бездну, тонуть в этой привязанности. И бился он за эмоции, за принципы свои, за излишнюю свою доверчивость.        Месть и ненависть медленно входили в его понятие чувств и души.        Остролистая замечала, что Уголëк порой исчезает по ночам, и потому в один момент пошла следом. И замерла в сплетении ежевики и камышей, осматривая узкую, тихую речку, зеленевшую тëмным изумрудным, ночь звëздную и серого воина, застывшего на берегу.        И она аккуратно выскальзывает, подходит, садится рядом.        Смотрит вверх, вместе с Угольком.        С этого момента начинаются беспрерывные, литые в одно ночи, свитые из тишины, сумрака и пустоты, созданные из тонкой паутины волшебности, атмосферы мотылька, летящего на огонь и - избегающего смерти вновь и вновь.        Остролистая неизменно появляется из тëмной, самой чëрной смоляной мглы, сшивается из кружевной слепоты с проблесками света, из невидимости осторожной, а Уголëк ждëт еë, но никак не выказывает того, что заметил воительницу.       И они одиноки вдвоём.        Смотрят на звëзды, вырисовывают вместе одинаковые созвездия холодных, мерцающих сгустков тумана, искрящих проводов, незаметных в ночи, рассматривают изгибы тьмы и черноты, светлеющего рассвета из светло-синего, медленно переходящего в иссиня-фиолетовый вороний, мягкий жëлтый ободок появляющегося солнца, серость утра и сумерки вечера. Точно выверяют каждое своë движение, вслушиваются, не обращая внимания и одновременно концентрируясь, в неслышимое дыхание друг друга.        Они ничем не делятся - ни проблемами, ни загадками, одиночество их общее разрастается независимо от второго соучастника, хотя связаны они, в общем-то, ничем.        Абсолютно.        Днëм они воители, преданные служители своего племени, строят свои козни и предотвращают чужие. Ночью они незнакомцы, чужестранцы, встретившиеся на пересечении двух дорог и не знающие другого языка, только свой, но понимающие красоту простого и смертного, хрупкость стекла и тишину.        Остролистая видит в сильном ветре вой боли терпкой, неожиданной, огорошившей быстро и навсегда, когда наступает осень, то в опавшем жëлтом листике она не солнце последнее, жизнь недавнюю отмечает - смерть, потеря выкладываются из каллиграфических линий жилок и прозрачной ломкости. Остролистая никогда не могла заметить особенного в обычном, она реалистка, чьë мировоззрение подбито перистой стрелой, в чью наивность вошëл нож, прокручиваясь в громадную, утягиваюшую в себя дыру, в чьих глазах запеклась непререкаемость и чьи крылья подрезаны и сожжены.       А Уголëк всегда находил нечто изящное и высокое в тоскливых утратах, промозглой сырости и в леденящей, уносящей с собой души кошачьи и тепло, зиме. Уголëк - романтик на грани сумасшествия, оптимист, готовый убивать, идти по черепам ради весны и любви, и который почти делает это, сделает очень скоро. Его синий взгляд пробирается в шерстинки, просачивается в душу, заражает собственной плесенью, зовëт с собой ласково и оскаливается, оборачиваясь изломанным монстром из кошмаров, яростью взрывается.        И Остролистую пугает то, что ярость у него заледенелая как вода под тонким льдом.        Порой она замечает на этом белоснежно-небесном льду синие царапины, переходящие в трещины, окружающие еë опасностью и безнадëжностью, а через пару секунд чувствует, как неуверенное сплетение инея и измороси колючей ломается, пуская еë в морской холод, топя в себе, обволакивая сплошь заиндевевшими течениями.        Они знают, что одному из них придëтся умереть.        Они знают, что не смогут отказаться от своего, чтобы настал мир, ведь тогда придëтся отказаться от себя полностью.        Они не говорят об этом ночью, но помнят постоянно.        И Остролистая не выдерживает наступающей грозы, первой уходит от молний, мчась от всего, от чего только можно. Она убивает Уголька, не желая ждать более спутанной кульминации и долгой развязки.        Остролистая хочет конца.        Она часто скучает по нему, потому что перестала видеть в кровавой заре хоть что-то кроме алой жидкости, льющейся из его горла, в сером тумане теперь только его запах и его цвет шерсти, а синем ночном небе есть где-то и он сам, потому что и не хотела этого. Остролистая совершенно ничего хорошего не видит теперь.        И, теряясь в тоннелях, она знает, что рядом Уголëк, идëт, наверняка слабо улыбается, скаля притом клыки. Здесь сыро, прохладно и страшно, но, как ни странно, она вдруг различает в стуке капель весеннюю капель, в полумраке покой.        Еë немного интересует, что будет, когда они встретятся после смерти.        И ей интересно, в какой момент, когда улыбнутся взаимно их кошачьи души, когда они заговорят ни о чëм, когда продолжатся их ночи.        Когда сойдутся звëзды, наверное.