Ars amandi

Не гляди на ее запястья И с плечей ее льющийся шелк. Я искал в этой женщине счастья, А нечаянно гибель нашел. С Есенин

Смотрит в разминочном зале всюду, быстро перебегая глазами со спортсмена на спортсмена, а думает… Думает он про… волосы. Вот кудри, например, что это такое? Кудри, падающие на плечи, кончиками прикрывающие лопатки? Защита. Завеса. Тайна. Отбрасывает их назад прекрасная незнакомка или сто лет назад узнанная до мелочей женщина, но все равно такая же незнакомка. Так вот, отбрасывает, смотришь… Тебя тут больше нет. Ты весь между прядями, потоками волн, каскадом падающим на спину и шею. Или вот шея. Самая обычная женская шея. Длинная. С широким опорным позвонком в переходе в спину. Когда сдвигаешь каскад кудрей, вся она тут, беззащитная, долгая, прекрасная. Созданная, чтобы ее целовать. А если совсем хищно и бурно сегодня внутри, то закусить кожу. И пусть потом носит водолазки, ворот которой отвернешь в кабинете, чтобы увидеть свое тавро и захочется повторить. Еще раз. Впиться, оставить новый синяк. - Сожрешь!- смеется в ответ на поцелуи. Так же, как в тридцать, так же, как будет смеяться в пятьдесят и дальше. А тебе бы только целовать эту шею, стоя лицом к лицу или подкравшись сзади. Убирать волшебную завесу волос, то темных, то светлых. Год за годом. Или спина. Знаете, грудь - это все-таки проза. Заманчивая, нежная, притягательная, но проза. А спина. Вот поцелуй лопаток. Каждое касание - моностих. Вместе - двустишие. И, если она не ждет, то вздрогнет плечами, покажется, что взмахнула крыльями и сейчас улетит. Сразу хочется обнять, прижать. Не упустить. А если грудью уже ластиться к его ладоням, то в ответ потянет вниз острые кончики, ожидая больше ласки, открываясь шире крыльями. Прижмется сосками в подушечки и замурлычет довольно, низко, с терпким медовым тоном, с хмелем в окончании звука. Будешь слушать эту жаркую песню в каждом поцелованном позвонке. Каждой мягкой складке кожи. И потечешь по руслу вниз, желая укусить и облизнуть и расцеловать,и прижать, круглое, плотное, мягкое. Возбуждающее, особенно, когда поднимешься и страдающе, горячо упрешься в одну из половиной женской попки. Пальто - такая же завеса, как и волосы. Прячет и скрывает самое сладкое. Хорошо, что от всех, плохо, что и от него тоже. Идеальное. Мягкое, но при этом упругое. Сжать пальцами, перед тем, как присвоить до конца. Услышать вздох или вскрик, первый, пробный начальный. И разводить длинные ноги, продолжая слегка касаться этого идеала из двух столь же идеальных половин. Там, между ногами опьянение, но выше, средоточение жизни. Ее начало. Утерянная связь с предыдущим поколением. Маленькая впадинка пупка, напоминание, что мы вспитаны и созданы такой же божественной красотой из такой же красоты, что и эта, лежащая в твоих руках. И впалая чаша озера жизни от ребер до подвздошных косточек, покрываемая поцелуями, становится маленькой круглой планетой, внутри которой рождается новая красота, созидается. И целуешь женский живот, благословляя рождение новой силы и уникальности, нежности и беззащитности в мир. И ниже целуешь, умоляя, предлагая зачать эту красоту. И ждешь, когда раскроется бутон, когда хрупкое тело позовет тебя вовнутрь, приглашая на танец плодородия. И будешь стремиться напитать ее собою. Чтобы красота льнула к тебе, сжималась вокруг, требовала залить ее и умножить. И потом, когда уже вроде бы ничего не надо, когда все отдано, сверху прижмет стройная нога, чуть касаясь обессиленной плоти, что творила силу нового рождения, бедром, тонкая рука обовьет грудь, губы прижмутся к месту, где стучит сердце, не желающее не могущее никак успокоиться после погони за собственной победой. И все станет идеально, останется только закрыть глаза и покориться сну в объятиях лучшей силы и лучшей власти. Идет следом за абсолютом волос, лопаток, позвоночника, скрытых ягодиц, за лучшими в мире ногами. Автоматически останавливается, когда замирает идущий рядом коллега, с кем-то поздорововашийся. И упускает искусство, которым любуется. - Хоть бы раз обернулась,- качает головой спутник,- вот ведь несомневающаяся женщина! Нас, может, уже волки сожрали,а ей хоть бы что! - Зато она от волков убежала!- оба хохочут, выходя к арене и натыкаются на удивленные и растерянные карие глаза. - И куда вы пропали?- не понимает их крейсер. И глаза ее - тоже красота. Он ей вечером все об этом расскажет. А если не расскажет, то покажет. - Мы отбивались от волков,- усмехается в ответ на ее вопрос. - И немного медведей,- тут же поддерживает товарищ. - Вы ж мои защитники!- смеется. Про смех тоже важно не забыть в рассказе. Пусть смеется. Смех ее смывает с души время.