Seine kleine Nicole

Франц не спал почти до самого утра. Голова раскалывалась слишком сильно, ведь сон все никак не шёл. Ближе к рассвету, когда стрелка настенных часов перевалила за пять, в доме, что был погружён в гробовую тишину, раздался звонок телефона. Мужчине только удалось заснуть и кое-как провалиться в столь желанный сон… До начала смены оставалось всего-то часа четыре. Раздражительный звон телефона все никак не прекращался, поэтому даже накрыв голову подушкой и прижав ее к ушам, не помогло хоть на процент заглушить звук. Выругавшись шепотом себе под нос и поднявшись на ноги, Франц сонной походкой поплёлся к источнику шума, придерживаясь за стену. Небрежные из-за сна волосы спадают челкой на глаза, которые Майер в который раз протирает. — Герр оберштурмбаннфюрер, — на том конце провода послышался взволнованный мужской голос, стоило Францу ответить на звонок. — Прошу прощения за беспокойство, но около получаса назад заключённые подняли бунт. Несколько солдат уже ранены. Мы все ещё стараемся утихомирить их. — пауза. — Вы сможете приехать? Все нужные бумаги будут у вас на столе. — Через два часа буду. — коротко и ясно. Повесив трубку и устало выдохнув, офицер поплёлся в ванну. Включив душ и встав под напор воды, Майер упёрся руками в холодную стену. Холодные капли стекали по его телу, на котором остались шрамы. Как отцовское напоминание о том, кем является Франц. Душ помог ему взбодриться и прийти в себя. Пусть мелкая дрожь все ещё пробивала его тело изнутри, внешне он был крайне спокоен. Собравшись и покинув дом, он сел в машину, направившись в концлагерь. Сонный, уставший и невероятно раздражённый, он сжимал руль автомобиля. Одна рука уже нащупала портсигар, достав из него папиросу и подкурив. Дорога до лагеря заняла около полутора часа. Голову заполняли различные мысли, но единственная не давала покоя — почему же сам Лотер, «великий» зам. начальника, не может справиться с каким-то мелким бунтом? Хотя, если верить словам звонившего солдата, заключённые достаточно сильно взбунтовались. Им жить надоело, что ли? — по всей видимости да, ведь ни один здравомыслящий унтерменш не совершил бы подобного. Проклятые русские! Что им не сидится спокойно? Все время что-то надо делать, дабы доводить людей до белого каления! То бунты, то контрнаступления! Народ, жёстче и бесстрашнее которого практически нет никого! Безмозглые, отчаянные русские кретины! Но почему же тогда эти унтерменши докатились до того, чтобы быть скотом в концлагерях? Рабочей силой, жизнь которых целиком и полностью зависит от него, Франца Майера? Не заметив, как добрался до концлагеря, подполковник вышел из машины, громко хлопнув дверью. Наступал рассвет. Кроваво-красное солнце сменяло луну, медленно поднимаясь на небосвод, лучами расползаясь по верхушкам деревьев и освещая землю. Некоторые звёзды ещё не исчезли с темного неба, будто в последний раз отдавая людям своё крохотное, но такое запоминающееся сияние. Когда-то Францу рассказывали, что звезды — это души людей, что покинули этот мир совсем недавно. Вот, казалось бы, на темном небе из ниоткуда появилась маленькая звездочка, которая когда-то была душой живого человека со своей уникальной историей и невероятной жизнью… Сведя брови к переносице и уверенным шагом пройдя на территорию концлагеря, офицер достал из кобуры пистолет — сделал один предупредительный выстрел в воздух, привлекая внимание людей. Весь гул, крики и просто беспредел прекратились в один миг. Все взгляды были прикованы к начальнику, что появился довольно неожиданно здесь. Через несколько секунд опомнившиеся от резкого выстрела солдаты стали хватать унтерменш и выстраивать их в ряд. На холодной земле, припорошенной снегом, лежало несколько трупов как солдат, так и заключённых, которые так и не дожили до приезда Майера. Быть может, это даже хорошо… Они умерли почти что спокойно, не подозревая о том, что ожидает остальных… Холодный взгляд серых глаз, оттенок которых сравним с ливнем в пасмурную погоду или же металлом, с презрением осматривал тех, кто участвовал в бунте. Медленно, но уверенно подойдя к «колонне», мужчина стал перед ними, все ещё держа в руке оружие. — Где ходит господин Вольф? Какого дьявола я должен срываться из дому и выполнять его работу?! — хрипло «шипел» вполголоса Франц, обратившись к солдату. После подняв взгляд на заключённых, он вздохнул. — Кто зачинщик?! — громко и четко спрашивает ариец, продолжая изучать недовольным взглядом всех заключённых, участвовавших в бунте. Руки сложены за спиной, а подбородок совсем немного вздёрнут вверх. Спина ровная, будто она являлась струной, что натянута на скрипке. Фуражка с маленьким черепом на ней частично скрывала взгляд. Непоколебимый человек, которому, казалось, совсем не важна чья-то жизнь. Словно заключённые здесь — это обычные тараканы, расползающиеся по земле и позорящие остальных, чистокровных людей. Русские, евреи и прочие отбросы общества, которых согнать со свету мало. Даже полное истребление этих народов не даст толку… Проклятые унтерменши, добрая половина из которых уже успела дать начало новым жизням, ещё не успевшим повидать божий свет. Осознанно обрекли их на изгнание из правильного общества… — Я ещё раз повторяю свой вопрос: кто зачинщик?! — мертвую тишину, образовавшуюся на территории концлагеря, вновь нарушает голос оберштурмбаннфюрера. Бархатный, но словно выкованный из стали. Четкий, пробирающий до дрожи тон, в который заложена вся ненависть к этим тварям. Сонливость будто бы рукой сняло. За спиной рука сжимала другую руку, а по телу все ещё пробегал мелкий озноб. Видимо из-за пониженной температуры, которая для Германии была редкостью. Выдыхаемый пар растворялся в воздухе, пропитанным гарью. Сама госпожа Смерть царила в этом богом покинутом месте, все ожидая, когда ей вновь придётся проводить на тот свет души множества мертвых людей. Сделав шаг вперёд и медленно проходя мимо заключённых, Майер всматривался в их лица. Грязные, изуродованные и не блещущие какой-то необыкновенной красотой. Как животные… Худые и беспомощные унтерменши, доживающие последние минуты своей жизни. — Герр оберштурмбаннфюрер, — вдруг к мужчине подбежал солдат с каким-то листом бумаги. Голос ещё совсем молодого мальчишки дрогнул, а глаза опустились в пол. — Удалось выяснить зачинщиков. Люди, что остались в бараках, слышали разговоры этих унтерменш. Полагают, что это они затеяли бунт. — тон совсем тихий, точно солдат хотел, чтобы услышал его только Франц. Взяв лист бумаги и пробежавшими по именам глазами, мужчина усмехнулся, продолжая проходить мимо людей. — Все ещё не хотим признаваться? Неужели в самом деле вам не жаль те души, которые ни в чем неповинны, но последовали за вашими наивными идеями? — остановившись напротив женщины, которая по всей видимости носила под сердцем маленького ангела, он сверил ее взглядом. Это была одна из списка. Глупая… Даже не подумала о благополучии ещё нерожденного ребёнка. Ее тело пробивала заметная дрожь. Взгляд опущен в пол, а хрупкие руки приложены к животу. Что-то бормочет себе под нос… Молитву? Просьбы о пощаде? Или же просто проклинает это место и самого офицера, который нагло осматривал ее? Достав из кобуры пистолет и уперев дуло в лоб русской, до ушей донёсся щелчок. Осталось лишь нажать на спусковой крючок… Но Майер замер.

***

Это был конец апреля. Ещё совсем молодой Франц, отроду которому было всего двадцать два года, с легкой искренней улыбкой шёл по улицам родного города. Пришлось покинуть дом на пару дней, ведь ему поручили отвезти кое-какие документы в соседний город и решить некоторые вопросы. Своего рода командировка. Уже вечерело. Листья на деревьях распустились, цветы украшали улочки. Природа почти до конца ожила, радуя глаз. В руке мужчины был букет полевых цветов. Таких, которые любила она… Ее тёмные вьющиеся волосы, что были цвета смолы или вороньего крыла. Яркие изумрудные глаза, еле заметные веснушки и обворожительная улыбка. Она была его поддержкой в самые тяжёлые времена. Франц влюблён в неё на протяжении четырёх лет. Такой малый срок… но, казалось, что знает он ее всю жизнь. Его сердце трепетало перед встречей с ней. С фройляйн, которая носила под сердцем его ребёнка. Ангелочка, которого Майер уже любил всем сердцем. Он хотел для него стать самый лучшим папой в мире! Не отцом, а папой… Не таким, как был сам отец Франца — Вильгельм Майер. Жестокий человек, не ведающий о людских чувствах и эмоциях… Бездушная сволочь, с которой Франц покончил сам. Младший Майер стал бы для своего чада опорой, поддержкой и другом… Поднявшись на четвертый этаж, мужчина предвкушал встречу с ней. В голове прокручивались воспоминания о ее детской улыбке, невинном взгляде больших глаз и тёплых нежных объятиях, в которых офицер растворялся как мальчишка. Подойдя к двери и вставив ключ, он свёл брови к переносице. Дверь уже была открыта. Толкнув ее и попав в квартиру, сердце пропустило удар. Помещение было окутано полумраком и гробовой тишиной. Такого раньше никогда не было. Мужчина ненавидел эту проклятую гробовую тишину, ведь всегда случалось что-то плохое… Ему доводилось испытывать такое сильное волнение лишь трижды в жизни: когда он был ребёнком, когда лишил жизни отца и сейчас. Он понимал, что могло случиться что-то, чего бы он не хотел видеть и чувствовать. И случилось это не с кем-то, а с самой Николь. Ему было ещё страшнее. — Николь? — взволнованный голос эхом оттолкнулся от стен, окликнув невесту. Рука чуть сильнее сжала букет, а по телу пробежался холод. Плечи стали дрожать, а глаза вглядывались в полумрак. Ответа не последовало, поэтому медленно пройдя в зал, он включил свет. Картина, что представилась его взору, заставила вздрогнуть. Букет цветов упал на пол, а сам Франц пошатнулся. Сердце перестало биться, а на лице появилось непонимание. Девушка лежала на полу, а рядом была маленькая лужа крови. Ее кожа бледна, схожа с мрамором; глаза чуть прикрыты. Их изумрудный блеск потух… Как во сне он подошёл к ней, спустившись на колени к уже остывшему телу. Провёл нежно большим пальцем по щеке и заправил прядь волос за ушко, но Николь не шелохнулась. Франц не мог осознать… Не мог поверить в то, что видит… — Николь, пожалуйста… — уже дрожащим тоном сорвалось с его губ, когда по мужским щекам стали стекать слёзы. Соленые капли скапливались на подбородке, а руки приподняли девушку, теперь прижимая к груди. Что ему делать? Почему все так обернулось? Неужели это правда?.. — Господи, пожалуйста… Ты не могла… — Франц задыхался в собственных слезах. Прижимая мертвое тело к себе, он закричал. Душераздирающий крик эхом разнесся по квартире и, казалось, что его слышно далеко за пределами апартаментов. Он лишился двух дорогих ему людей… Остался один. Снова… Пальцы зарылись в мягкие тёмные волосы, чуть сжимая их у корней. Его тело дрожало, а бесконтрольные слёзы капали на синего цвета женскую рубашку, быстро впитываясь в ткань. Он не мог ее отпустить… Все прижимал к своей груди уже холодное тело с мраморно-бледной кожей. Зарывался грубыми пальцами в чёрных густых волосах, не сильно сжимая их у корней. Руки и форма в крови, а сам Франц неистово сильно дрожит, прерывисто дыша. Обжигающие кожу лица слёзы стекали по уже успевшим покраснеть щекам, скапливаясь на подбородке и, срываясь хрусталиками, капали на ткань рубашки девушки, быстро впитываясь. — Николь, пожалуйста… Прошу тебя, ради господа… — умоляюще шептал Майер, стискивая зубы. — Не оставляй меня, пожалуйста… Вагнер, открой глаза, скажи хоть что-то! — перешёл на крик, все сильнее прижимая к груди тельце. Проклятая девчонка, так быстро вскружила голову ещё юному мальчишке… Немного отстранил ее от себя, дрожащей рукой убирая пряди чёрных, как смоль, волос с лица. Накрыл пухлые девичьи губы своими, как принц, жаждущий пробуждения принцессы ото сна. Такие холодные, но все ещё алые и такие родные… Раздался стук в дверь. Он совсем никак не реагировал. Все смешалось в какую-то какофонию звуков, которую поглощала мертвая тишина. Голова разрывалось от колокольного звона и пульсирующей в висках крови, отдающийся болью во всем теле. — Николь, Франц! Почему у вас дверь открыта, а вы не открываете? — раздался голос женщины и после шаги вглубь квартиры. — У вас так темно… Вы что, на свете решили экономить? Вот дети! — все продолжала она явно с улыбкой на лице и долей материнского недовольства в голосе. Вдруг комната озарилась ярким светом, а после тишину разрезал крик. Из рук женщины выпала бутылка вина и торт, ударившись об пол. — Николь! — воскликнула она в следущий миг, в два шага преодолевая расстояние. Замерев перед Францем, немка упала на колени, зажав рот ладонью. Она не могла подобрать слов. Лишь плакала, всё время крича. — Жанна, в чем дело? — позади раздались тяжёлые шаги и грубый мужской голос, с после, заметив сидящих на полу родных в луже крови — мужчина замер. — Моя девочка… Нет… — словно факт пробормотал высокий темноволосый мужчина, подойдя к жене и подняв ее на ноги. Он крепко сжал ее в своих объятиях, ведь женщина все старалась вырваться, а после, обессилив — прижалась к мужской груди, рыдая навзрыд. — Михаэль, наша девочка…! Наша маленькая Николь!.. — кричала она, сжимая пиджак мужа в хрупких руках. — Я ведь говорила, умоляла! Наша Николь… Наша маленькая девочка… она… она… — голос дрожал, не были разборчивы многие слова. На глазах Михаэля Вагнера выступили слезы. Он ничего не говорил. Лишь с ненавистью прожигал взглядом Майера, все ещё прижимающего к себе девушку. Были против брака… Были против даже этих идиотских отношений! Знали, кто такой Майер и чей он сын… Сын Вильгельма Майера. Ненавистного и уважаемого многими людьми человека. Нет, монстра, не знающего пощады ни к одной живой душе. Давшего потомство в виде Франца, убившего их дочь. — Фрау Вагнер, герр Вагнер, я-я… — офицер задыхался собственными слезами, не в силах отпустить мертвое тело жены. — Замолчи, Франц. Не говори ничего, пока я сам тебя не задушил собственными руками и не пустил тебя, проклятого отпрыска, по течению. — шипел Михаэль, прижимая жену. — Ты убил ее, Франц. Ты убил мою единственную дочь. — словно смертный приговор, как ядовито звучали слова старшего мужчины. — Ты отправил на тот свет две невинные и чистые души, одна из которых даже не успела повидать этот мир. Ты убийца, Франц Майер, и теперь тебе жить с осознанием того, что ты отобрал две жизни. Твоим рукам никогда не отмыться от этого позора. Сердце сдавило, от чего дыхание сперло. Это ведь ложь, наглая клевета… Он не убивал ее. Он не хотел этого! Как же больно… Отведя Жанну на кухню и набрав в стакан воды, Вагнер достал из тумбы успокоительные, дав их жене. Пройдя к телефону, он позвонил в скорую, после вновь возвратившись к Францу. — Поднимайся. — с ненавистью сжал плечо офицера, вызывая дискомфорт. — Не вынуждай меня поднимать тебя самому. — холодный тон, от которого по коже пробежали мурашки. С трудом поднимаясь на ноги, Майер все держал хрупкое тело жены в руках, а по щекам стекали слёзы. Искренние слёзы горя… Михаэль поднял лицо зятя на себя за подбородок, сжимая его пальцами. Смотрел в бездонные серые глаза, в которых в один миг погас огонёк жизни. Франц поджал губы, сцепив зубы. Всхлипы вырывались из его груди без конца, но отдавались лишь рваными вдохами. — Отдай мне ее, Франц. — тон Михаэля стал куда спокойнее, но все ещё слышна неприязнь и ненависть. Он протянул руки, придерживая дочь под коленями и за спину. — Франц… — смотрит яркими зелёными глазами будто в душу парня, без слов повторив свою просьбу… Офицер медленно ослабляет руки, передавая Николь в руки отца. Его форма успела пропитаться кровью, а руки все ещё были в алой жидкости. Стёр с лица непрекращающиеся слёзы, быстро впитавшиеся в серый китель. — Герр В-Вагнер… — вновь заговорил Майер, опустив взгляд на девушку. Горло сдавило, от чего стало трудно дышать. В голове воцарилась оглушающая душащая пустота. Парень не находил слов, как объяснить. Да и нечего было объяснять… Он виновен в ее смерти. Виновен в том, что оставил ее одну в такое время. Виновен в том, что не сберёг единственное сокровище своей жизни… — Тише, Франц. — перебил его мужчина, тяжело вздохнув. — Моя доченька Николь… Что же ты наделала?.. Почему так рано лишила нас единственного смысла жизни? — голос дрогнул, а после последовало шумный выдох. — Забрала с собой не родившееся дитя, своего маленького ангелочка… — слова давались с трудом. С кухни слышались женские всхлипы, разрезающие тишину. Михаэль наклонился к лицу Николь и прикоснулся губами ко лбу, оставляя поцелуй. Снова поднял взгляд на Майера, дрожащего то ли от страха, то ли от горечи боли. С улицы стала доносится сирена скорой помощи, через мгновение на пороге квартиры появились врачи. Уложив тело на носилку и накрыв его белой простыней, мужчины в белых халатах удалились, оставив близких покойницы один на один. — Послушай, — несколько минутную тишину, образовавшуюся в помещении, нарушил Михаэль. Прикоснувшись рукой к плечу зятя, он слегка сдавил его, тяжело вздохнув. — Франц, ты причинил боль всем одним лишь своим существованием. Но внимательно услышишь мои слова, — убрал руку с офицерского плеча, поднимая голову парня на себя. — Она любила тебя. Искренне любила. Моя дочь была готова уйти за тобой на край света, все время бредила лишь одним тобой. — взгляд пронзает насквозь Майера, что чувствовал себя мальчишкой… Ведь в самом деле… Все ещё мальчишка. С головой нырнул в омут чувств, все время греющих его сердце и в один миг оборвавший его жизнь. Почему Николь, а не он? Почему лишили жизни того, кого любил он? За что такая расплата?! Франц хотел выть от боли, словно раненое животное, доживающие последние минуты жизни в нестерпимых муках. — Горечь боли будет преследовать тебя до конца жизни, и, сказать честно, я рад этому. Но мне слишком больно осознавать то, что ещё не успокоенная душа моей дочери будет терзать себя на том свете. — выдыхает, отпуская лицо парня и делая шаг назад. — Что же, теперь тебе с этим жить. Я не знаю, как моя жена после этого будет смотреть тебе в глаза. Ты разбил ей сердце. — будто издевается… Майер сжимает руки в кулак, опуская голову. Сердце колотится слишком быстро, готово вот-вот вырваться из груди и предаться земле вместе с Николь, чтобы быть навсегда?.. — Вот, что я тебе скажу, — повернулся спиной, глядя в сторону кухни. — Не появляйся на похоронах. Не проезжай мимо нашего дома и никогда, слышишь, никогда не попадайся мне на глаза. — безразлично сорвалось с мужских уст, после чего Михаэль удалился на кухню. Помогши жене встать на ноги и придерживая ее, они покинули квартиру, оставив Франца одного. Одного навсегда…

***

Перед глазами с мгновение стояла Николь. Но это была не она. Неожиданно по округе лагеря разнесся звук выстрела. Беременная женщина замертво упала на пол. Франц не чувствовал ничего. Ни страха, ни угрызений совести… Он ведь солдат. Бездушное живое оружие, каким его воспитывал отец. Продолжая смотреть на русскую, во лбу которой уже была немецкая пуля, он прикрыл глаза. — К собакам ее. — холодно сорвалось с его губ солдатам, которые стояли поодаль. Так будет с каждым, кто посмеет ослушаться его… Его, Франца Майера. Снова в голове образ Николь. А если бы это была она? Поднялась бы рука Франца вот так просто отобрать ее жизнь? И жизнь ребёнка?.. Нет, это абсурд. Он был знаком с ней. Смог бы он смотреть любимому человеку и своему чаду в глаза после того, как лишал жизни мирное население? Глупые мысли… Но если бы это был приказ и она бы в любом случае была бы застрелена? Хватит! Сжав оружие в руке и пытаясь отогнать мысли, он вздохнул, вновь окинув взглядом заключённых, что дрожали от страха.