Помилован

Это все он виноват. Надо было уволиться сразу после истории с несуществующим складом химического оружия, о которой теперь никому нельзя рассказывать. Или хотя бы подать прошение о переводе в другую точку. Куда угодно – лишь бы подальше отсюда. Слишком много дурных воспоминаний... Ребят, бывало, отпускали с миром и из-за меньшего. А он потерял почти всех, кому мог на той проклятой операции отдавать приказы, – кроме Никки. Сержанта перебрасывают на другую базу, так что Джейсон остается совсем один. Ник послал бы его нахер, если бы услышал такое, но Колчек всегда ощущал себя тем, кто присматривает за ним, несет за него ответственность чуть большую, чем за других, помогает держаться и не раскисать. Но прямо сейчас, кажется, это ему нужна поддержка сержанта Кея. Друга. В любом случае теперь никому его опека даром не нужна; Джейсон знает, что стал в глазах сослуживцев прокаженным – судьба, которая настигает всех командиров, что не смогли уберечь своих бойцов. Затылком чувствует, как вслед ему поворачиваются головы, слышит невысказанные вслух вопросы. Как так вышло, лейтенант, что все, кроме тебя и сержанта, погибли? Что за мутную секретность разводит вокруг той операции ЦКВС? Что ты скрываешь? Может, не такой уж ты и вундеркинд, слава о котором ходила? Вероятно, все это ему только кажется, но вопросы хорошие. Джейсон иногда развлекается бессонными ночами, пытаясь дать на них ответы – хотя бы самому себе. Конечно, не он несет ответственность за провал всей операции – за это, насколько он смог узнать, отдувается теперь колченогий полковник Кинг. Даже будь в долине на самом деле склад с оружием и армией охраняющих его иракцев, это была бы смертельно опасная миссия с высокой вероятностью потерь. Но в противостоянии с летающими кровососущими тварями у них совсем не было шансов. Все, с кем он обсуждал их предопределенный судьбой и чужой некомпетентностью провал, понимали это – от безымянных сотрудников в костюмах химзащиты до больших шишек из ЦКВС. Куда больше их возмущал его вынужденный союз с врагом. Идиоты… Но сам Джейсон не может не спрашивать себя... мог ли он спасти больше ребят? Поставить Джоуи дежурить в хижине, а не снаружи, тщательней обыскать катакомбы, завалить больше проходов, чтобы проклятые иракцы не пробрались в храм и не пристрелили Мервина. Если бы он сразу поверил Нику насчет монстров, сделал больше попыток связаться по рации с остатками их группы, может быть, кто-нибудь еще смог бы подготовиться и выжить... Смысла в этих размышлениях немного – Джейсон понимает. Только душу травить... Когда после инцидента на КП этим же занимается Ник, Джейсон всегда готов быть рядом, чтобы вытряхнуть его из тяжелых мыслей. Пускай даже он не прав, когда огрызается, что говорить тут не о чем, – зато не дает товарищу утонуть в чувстве вины и бессмысленных сожалениях. Ну или хотя бы пытается. Некому теперь сделать то же самое с ним. Заметить, что что-то не так. Одернуть, дать приказ подобрать сопли. Или выслушать без лишнего морализаторства и копания в душе, не осуждая и не отводя теплого понимающего взгляда… Кто-то сливает на базу якобы хранящийся за семью печатями факт его сотрудничества с иракским военным. Почему-то утекает именно эта информация, а не то, что все они ходят по тонкому слою земли и камня, который единственный отделяет их от преисподней внизу. Слишком уж не понравилось шишкам то, что он отпустил Салима домой и посылал нахер всех, кто докапывался, почему он так поступил и какое вообще имел право принимать решение в одиночку. Но Джейсон не жалел тогда и сейчас не станет. Это его одно из немногих действительно правильных решений за всю чертову войну. Он готов мириться с его последствиями. Именно этим он теперь и занимается целыми днями. Хотя мог бы уволиться – тот, кто слил про него компрометирующую информацию, именно на это и рассчитывал, скорее всего. Хотя знает точно, что если прямо сейчас проверить его на лояльность и четкое понимание задач, то он провалит тест. Не потому что вдруг проникся симпатией к врагу. Просто теперь ни хрена не понятно – где настоящий враг? Встреть он Салима снова – в форме и с автоматом, то не смог бы выстрелить. Как теперь отличать плохого от хорошего, если одного цвета формы и чужого языка лично для него уже недостаточно, чтобы нажать на курок? Не говоря уже о том, что в трех тысячах футов под ногами скрывается неведомая хрень, которая низводит войну до бессмысленной возни чумазых детишек в песочнице. Все войны. Он и раньше все понимал, не для того записывался в морскую пехоту, чтобы найти глубинный смысл в стрельбе из винтовки по живым целям. Но признается в этом только Салиму. Всего один разговор в аду безвозвратно меняет в нем что-то. Что-то, что и так было готово измениться, но, наверное, еще долго витало бы в тумане бессознательного, прячась в тенях, избегая складываться в конкретные мысли. Они не вернут Джоуи и Мервина, не спасут от тягучих кошмаров по ночам. Только действия имеют значение, но Джейсон ничего не делает, не решаясь двинуться ни в одну из сторон: здесь ему тошно, но уехать и забыть все нет сил. Теперь он всматривается в лица местных. Раньше они были одинаковые – просто фон, мешающая войне преграда: мужчины – светлые просторные одежды, похожие на платья, черные бороды, смуглая кожа, женщины – бесформенные мешки с сетчатой прорезью сверху, глаза всегда опущены в землю. Джейсон достаточно выслушал нытья Никки о том, что не все здесь хотят войны и ненавидят их, он не идиот, чтобы не понимать этого. Но раньше различия терялись, смазывались, разбавлялись до полного исчезновения в пестрой массе инородного, чужого, враждебного – на вид, на запах, на ощущение. Каждый из этих людей может быть врагом. Каждый из них может хотеть твоей смерти. Если бы, блядь, все ограничивалось лишь желаниями… Теперь он знает, что они разные. Старые, совсем зеленые, зрелых мужиков ожидаемо меньше. Женщины не все в мешках, в столице немало тех, кто говорит и выглядит вполне по-светски. Мужчины не делятся на грязных пастухов и военных. Есть врачи, адвокаты, профессора. Один такой отчитывает Джейсона на чистейшем английском за грязные ботинки, которыми тот смеет топтаться по ковру в стенах какого-то там древнего и уважаемого во всем мире учебного заведения. Да так, что у него краснеют кончики ушей и горит от стыда лицо – будто в школу вернулся. Немало тех, кто правда ненавидит, всерьез, многие относятся с настороженностью и недоверием. Детишкам, которые ничего еще не понимают, наоборот интересно – поглазеть, подойти ближе, послушать, как они балакают, во что одеты, какая музыка орет из их машин, какие сигареты они курят. Джейсону тоже любопытно, но он не решается выспрашивать много у Рейчел, пройтись по рынку, как делают это парни с базы, веселить местную ребятню, катая на БТРе и угощая жвачкой. Поэтому сидит в оцепенении где-то за чужими спинами, боясь вдохнуть и распробовать новый воздух, старается вести себя по-старому, будто война в разгаре. Чтобы никто, не дай бог, не удостоверился, что он дал слабину. Изменился. Остается лишь прятаться. Всматриваться в лица местных, даже не понимая толком, что он хочет там найти… И именно это его губит. *** На перекрестке недалеко от базы стоит мужик. Вполне обычного вида: грязная жилетка вся в прорехах поверх просторной однотонной рубахи, разбитые ботинки, седые волосы взмокли на висках и затылке, на выдубленном ветром и солнцем лице блестят капли пота. Спина сгорблена, делая позу какой-то жалкой и просительной, пальцы с распухшими суставами дрожат – но Джейсон уверен, что эти руки умеют держать оружие. Мужику лет под шестьдесят, выглядит слабым и больным – если и воевал, то вряд ли в эту войну. Джейсон замечает его, когда вместе с ребятами трясется в кузове грузовика по дороге на базу. Выворачивает шею, проезжается секундно взглядом по фигуре, застывшей на дороге в метрах пятнадцати от контрольного пункта. Просто старик... Может, попрошайка, но почему тогда стоит в потоке машин, а не на рынке или площади? Грузовик притормаживает в очереди перед шлагбаумом на дюжину секунд, и этого времени как раз хватает, чтобы они встретились взглядами. В глазах мужика ничего жалкого или просительного нет – как и явной угрозы или полного обращения куда-то внутрь себя, забирающего из взгляда жизнь, как бывает у смертников... И все равно Джейсон не может оторваться, даже после того, как открывается шлагбаум и они отъезжают слишком далеко, чтобы можно было что-то рассмотреть. Это происходит не первый раз. Кто-то из ребят делает вполне резонное замечание, что не стоит так явно пялиться на местных. Рейчел то же самое ему говорила – если это террорист, неосторожным взглядом или словом можно и спровоцировать. Да и в краях, откуда Джейсон родом, это тоже не сказать чтоб признак вежливости и большого ума. Все он понимает. Дело не в праздном любопытстве неотесанного захватчика с оружием в руках – хотя именно так и выглядит. А истинную причину не облечешь в слова, никому не расскажешь. Снова накатывает неясная тоска, тревога, потерянность. Сильно же он сдал. Вышло тут его время. Вышло еще до авантюры полковника Кинга, которая стоила жизни его ребятам. Никки прав – тот случай на КП стал поворотной точкой, прекрасной иллюстрацией того, чем все они тут занимаются. Джейсон в курсе, что бывает и хуже; историй про то, что творят озверевшие люди по обе стороны несуществующего на бумаге фронта, успевает наслушаться немало. Он убил гражданского, но такую дичь творить бы не смог. И ребята, с которыми он служит, не смогли бы… Но где-то на границе сознания свербит мысль, что чем дольше он тут торчит, ожидая непонятно чего, тем ближе становится к ребятам, которые могут. Или к смерти. Хрен его знает, что хуже. Джейсон спрыгивает с грузовика под навесом, и ноги сами несут его в сторону контрольного пункта. Там он спрашивает ребят на посту, заметили ли они мужика на дороге, и те отвечают, что подозрительный старик пришел минут двадцать назад. Не приближается, но и не убирается восвояси. Странный. Бывало, что кто-то из местных подходил к посту, спрашивал что-нибудь – про раненых или пропавших без вести. Обычно в таких случаях приглашали переводчика, который объяснял им, куда идти и к кому обращаться. «Может он – того?», – рядовой с КП крутит пальцем у виска. – «Мой дедуля с деменцией однажды сбежал из дома престарелых и прошел десять миль пешком по полям. Еле нашли его». Джейсон пожимает плечами – может, и правда. За те несколько секунд, что он смотрел мужику в глаза, сложно было понять. Второй парень с поста отвечает, что тогда они вызовут местную полицию – пускай разбираются, а у них своих забот хватает. Первый возражает, что сперва надо бы дать устное предупреждение – шугануть для приличия. И уже хватается за мегафон, но тут черт дергает Джейсона сказать, что он сейчас разберется. Не надо никого шугать. И шагает за шлагбаум, а ребята от растерянности, похоже, не догадываются его остановить. Уже на перекрестке до него запоздало доходит: как же он будет с мужиком объясняться – жестами? Особенно, если тот не в себе. Винтовка в его руках сработает ничуть не лучше, чем мегафон. Даже быстрее напугает или спровоцирует. С другой стороны, он почти на месте, не возвращаться же обратно не солоно хлебавши, как дурак. Слишком поздно он замечает гранату, зажатую в уже ни черта не дрожащей ладони. Напряженная поза, прямая спина, пронзительный взгляд. Землисто-темный палец просунут в металлическое кольцо чеки. Затылок мигом холодеет, ноги примерзают к земле, а пальцы – к прикладу винтовки. Несмотря на полуденную жару машин и народу вокруг много – через КП весь день проезжает транспорт, местные идут с рынка, малышня путается под ногами. Стоит Джейсон ровненько так, чтобы солнце светило в глаза не только ему, но и ребятам с поста, а еще удобно заслоняет собой обзор на гребаного ублюдка – глядя с такого расстояния, наверняка можно подумать, что они просто разговаривают. Еще и очередной грузовик заруливает к шлагбауму, сейчас часовые отвлекутся на него, и вот тогда пизда им всем. Ну или только Джейсону и паре бедолаг, которых заденет взрывом. Это если у старика одна граната, а не целый пояс с взрывчаткой под одеждой... Теперь понятно, что он пришел сюда именно с этой целью – чтобы выманить кого-нибудь с базы, притворившись блаженным, чтобы обязательно пострадал кто-то из американцев. Чтобы подорваться среди толпы. Даже если Джейсон сейчас выстрелит, чека может выдернуться и при падении, от любого неосторожного движения. Детонатор можно нажать и будучи смертельно раненым. Он знает, достаточно насмотрелся на это дерьмо. Но мужик вместо того, чтобы воспользоваться заминкой, прикладывает палец к губам – не шуми, мол, и дергает головой себе за левое плечо – пошли. Разворачивается и просто уходит, лавируя между медленно ползущих машин. Будь Джейсон просто парнем, обычным парнем с гражданки или совсем зеленым новобранцем, то в этот момент бросился бы прочь. Убежать было довольно легко: рвануть в сторону, скрыться за первым же углом здания или машиной. Но теперь у него за спиной опыт ответственности за других. Опыт операции, после провала которой понадобилось два вертолета, чтобы вывезти мешки с телами его людей. Джейсон не может убежать. Террорист, разозлившись, может бросить гранату в толпу или взорвать пояс смертника. Раз не сделал этого сразу, значит, ему зачем-то нужен Джейсон. Вряд ли дело в нем лично, но раз есть шанс, что кроме него никто не умрет, Джейсон пойдет, куда сказано. В самом крайнем случае хотя бы бросится и повалит мужика на землю, закроет своим телом, чтобы поражающие элементы не разлетелись и не задели гражданских. Через десяток метров проезжая часть заканчивается, и старик проворно ныряет в узкий переулок, кирпичная стена магазина скрывает их от поста окончательно. Джейсон напряженно вслушивается, пытаясь понять, заметили ли ребята его исчезновение, поэтому упускает момент, когда террорист оборачивается и тычет стволом пистолета ему в пах – разогретый на теле металл упирается прямо в бедренную артерию. Джейсон думает, что все. Тут его и замочат. Но мужик лишь забирает у него винтовку, пистолет и нож, затем принуждает идти дальше – до потрепанного жизнью грузовика. Несмотря на то, что стоит полдень, тут довольно темно, воняет сырым мясом и кошачьей мочой. Джейсон успевает отметить, что кабина когда-то была зеленого цвета, сейчас вся в разводах ржавчины и царапинах, на дверце вмятина и арабская вязь на полустертом круглом логотипе. Через борт кузова перекинут старый холщовый мешок – это последнее, что он видит, прежде чем получает по голове чем-то тяжелым, падает на колени и затем лицом в асфальт – уже без сознания. В отключке Джейсон проводит недолго, как ему кажется; приходит в себя в кузове машины от надсадного рева мотора и тряски. Руки крепко связаны за спиной. На голове мешок. Виски простреливает резкой болью, отдающейся аж за глазами, шея и воротник майки мокрые от крови из раны на затылке. Пробует шевельнуть плечом и чувствует, что сверху на нем лежит еще что-то легкое – скорее всего, кусок брезента или плотной клеенки. Жарко. Снаружи ничего, кроме шума мотора, не слышно – ни других машин, ни людей. Значит, они уже выехали за пределы города. Через час по ощущениям машина останавливается, хлопает дверца, брезент сдергивают одним резким движением. Сквозь мешковину светит солнце, но Джейсон не успевает понять, с какой стороны, потому что его хватают за плечо и заставляют вывалиться из кузова на каменистую землю. Тогда он чувствует, что ноги тоже связаны, но как-то хитро, так что между лодыжками оставлен промежуток, соединенный короткой веревкой длиной сантиметров двадцать. Он неловко приземляется, ушибив колено и чудом не подвернув лодыжку, после чего его, дезориентированного и незрячего, грубо тащат куда-то в сторону. Джейсон мелко перебирает ногами, пытаясь успеть; теперь понятно, зачем было связывать их именно так: делать самостоятельно крошечные шажки он может, а вот бежать – уже нет. Мужик молчит; Джейсон все равно ничего осмысленного не смог бы ему сказать, но тишина, в которой все происходит, кажется зловещей. Раз не убили сразу – это может означать плен до выполнения требований, чаще всего политических. Тогда его запрут в грязном хлеву или подвале, периодически снимая на камеру с номером сегодняшней газеты в руках для подтверждения, что он все еще жив, и будут держать так месяцами, пока стороны не договорятся. А могут на ту же камеру пристрелить, зачитывая Коран, – просто из мести. Но, судя по тому, что пока его тащат, на пути не встречается ни одной тени, сквозь мешковину не видно темных очертаний, никаких строений – будь то дом или сарай – тут нет. Ветер, не встречая преграды, поднимает пыль высоко в воздух, завывает и гудит, треплет одежду, и хотя в пустыне он не приносит свежести, хочется глотнуть немного воздуха без грязного мешка, прижатого к лицу. Спустя десяток шагов желание Джейсона сбывается, мешок срывают с головы, путы на руках разрезают и грубо толкают в спину. Это хороший шанс попробовать сбежать – здесь нет толпы, он не в едущей на большой скорости машине, но на тренировочной базе КМП не зря учат быстро оценивать обстановку. Когда глаза привыкают к яркому свету, он понимает, что похититель все продумал. Во все стороны от них до самого горизонта простирается почти идеально ровная каменистая пустыня. Он мог бы освободить ноги, но для этого нужно сначала отбежать на приличное расстояние, укрыться за чем-нибудь, а на километр вокруг как назло – ни деревьев, ни скал, ничего. Между лопаток грубо тыкают дулом, сопровождая это действие коротким окриком. Вряд ли что-то дружелюбное, судя по тону; скорее всего, обзывают свиньей или собакой. Джейсон подчиняется и ковыляет вперед, но продолжает лихорадочно думать, искать выход из положения. Похоже, они тут одни. Может быть и так, что сообщники прибудут позже, но пока их нет, нужно предпринять попытку к спасению. И если убежать не вариант, то… Мужик на перекрестке притворялся слабым, почти немощным – и все же один на один он должен с ним справиться, даже без оружия и со связанными ногами. Окрик повторяется – кажется, это все-таки побуждение к какому-то действию, а не ругательство. На следующем шаге нос ботинка цепляется что-то твердое, Джейсон смотрит вниз. В песке среди наполовину заметенных ветром следов лежит старая и ржавая лопата. Толчки в спину прекращаются, ему снова что-то приказывают, но на этот раз слово звучит иначе. Похоже, он должен поднять лопату, и Джейсон медленно наклоняется, надеясь, что понял верно. Террорист молчит, и Джейсон решает, что это его шанс. Схватить лопату и резко развернуться, врезав ею по голове или шее. Оглушить, накинуться сверху, отнять оружие. Но пока он соображает, мужик, словно прочитав его мысли, быстро отходит на несколько шагов, продолжая держать на мушке. Джейсон с лопатой в руках выпрямляется. Дуло его винтовки смотрит ему в середину корпуса – прямо как учат на стрельбищах. Если броситься на мужика сейчас, тот успеет выстрелить, явно не впервые держит такое оружие в руках. Момент упущен. Лопата оказывается чертовски тяжелой, даже просто держать ее на весу неудобно. Джейсон вопросительно смотрит на похитителя – теперь-то что? Тот отходит еще на пару шагов назад, чтобы опереться спиной о капот грузовика, и кивает на лопату – копай давай. Затем смотрит прямо в глаза, почти не мигая, и ничего там, кроме того, что его судьба решена, Джейсон не видит. Значит, месть. Вряд ли ему лично, мужик не мог знать, что из ворот базы к нему выйдет именно Колчек. Это мог быть кто угодно другой или вообще никто. С таким же успехом можно просто бросить гранату под колеса грузовика – кого-то зацепит, но может, и обойдется. Куда проще было прикончить его в переулке, чем тащить через весь город мимо постов и камер. Нужно, чтоб он не только подох, но и помучился напоследок – в этом весь смысл. А он взял и сам сделал террористу подарок: в глаза заглядывал, поперся за шлагбаум без подкрепления, забыв про все правила безопасности. Как будто жизнь ничему его не научила. Ржавое острие лопаты втыкается в землю, металл громко звякает о камень. Держать рукоять неудобно, копать тяжело. Под солнцепеком Джейсон моментально взмокает с головы до ног, понимая, что импровизированная казнь затянется. Похитителя, застывшего возле грузовика и не спускающего с него глаз, это, похоже, абсолютно не смущает. Значит, он не боится, что кто-то прервет их приватную похоронную церемонию. Джейсон знает: его уже ищут, просматривают записи камер наблюдения, может, уже и номер этой колымаги выяснили. Черт, и не такое проворачивали. Есть шанс. Еще одна причина не спешить. Еще один повод пройтись по знакомой дорожке размышлений, которая всегда ведет в одну точку, в один пункт назначения. Это все он виноват. Когда принимает решение об устранении угрозы на КП, перед тем как отдать приказ Нику стрелять, он сомневается. То же место, что и две недели назад, снова женщина-смертница. Молния ведь не бьет дважды в одно дерево? Может, он ошибается и стоит дать второе предупреждение? Но времени на раздумья нет. А подозрение никуда не уходит. Маска на лице, взгляд в землю, большая черная сумка. Как можно было не услышать его в мегафон? Все складывается так четко и объяснимо. Кроме продуктов в сумке, кроме наушников под черным платком. Он смотрит на катящееся в пыли яблоко, будто это граната. Но это не она. Он обосрался, и погибла невинная женщина. Вот так, быстро и легко, слишком быстро и ужасающе легко – как пальцами щелкнуть. Конечно же, не о чем тут говорить. Не потому, что ему так уж легко дается перешагнуть через этот случай и служить дальше. Да что такого он может сказать, чего по сто раз не повторили другие? Станет Никки легче от того, что он произнесет бесполезное «Прости, что из-за меня ты стал убийцей»? Стоит ли его сожаление хоть полцента? Это вряд ли. Джейсон просит у Ника прощения там, под землей, – потому что почти не верит, что они выберутся. Потому что Салим его выслушал, и рядом с ним произносить эти слова почему-то легче… А когда они выбираются на поверхность, сложно оказывается не поверить, что это что-то да значит. Что он спускался в ад за свои грехи, как говорил Салим, и должен был признать их. Что он может быть прощен. Помилован. Именно с этой мыслью он выходит к мужику на перекрестке. Что не может такого быть, чтобы молния ударила дважды в одно дерево, а трижды – и подавно. Не может все повториться. На этот раз он сделает все правильно, все разрулит, прежде чем ребята на посту перенервничают и совершат ту же глупость, что и он. Что это его шанс на искупление. Как бы медленно ни продвигалось дело, могила у ног Джейсона становится глубже, а сил на супергеройский рывок к свободе – все меньше. Пот градом течет по лицу, перед глазами плывет, солнце печет так жестко, что он вот-вот потеряет сознание. Очень хочется пить, но террорист вряд ли намерен исполнить это желание, даже если оно станет последним. Джейсону паршиво последние несколько месяцев, все кажется бессмысленным, но даже после случая на КП, после суток ожившего кошмара под землей он продолжает видеть впереди какое-никакое завтра. Следующий день наступит. Он проснется, встанет, будет дышать, есть, говорить, делать что-то. Будет живым. Принципиальное отличие по сравнению с прошлым. С 2001 годом. Пускай Джейсон и не был тогда мертвым в буквальном смысле, но шел к этой точке назначения уверенно и быстро, ни на что не отвлекаясь. На все ему было кристально похуй, и в первую очередь на себя: на то, что жрет и жрет ли вообще, где живет, спит ли под крышей, что пускает по вене и с кем трахается. Тогда дни тоже кажутся ему одинаковыми, дорога жизни – серой и унылой, с жидкой грязью под ногами и низко нависшими свинцовыми тучами, все в тумане – но с ощутимым уклоном вниз, и чем дальше, тем круче он становится. Пока Джейсон не видит в конце дороги зияющую зловонную пропасть без дна. Пока не понимает, что сдохнет через полгода, если не предпримет успешную попытку по спасению себя. Сильно пугается. До сих пор четко помнит тот страх, и хуже той параши не было ничего: ни война, ни контрольный пункт, ни подземный шумерский храм с вампирами, ни бессмысленность выполняемых рутинных действий изо дня в день. Потому что она не оставляла надежды. Надежды, которой, к его искреннему удивлению, после спуска в самый настоящий ад, населенный чудовищами, становится даже больше. Когда глубина ямы достигает нижней трети бедра, у Джейсона заканчиваются силы, и мужик, до этого застывший в одной позе, отлепляется от капота и идет к нему. Неважная получилась могила, но даже и так в некоторым смысле щедро с его стороны. Шакалы быстро унюхают и раскопают труп, но ожидать в данной ситуации положенные шесть футов было бы глупостью. Джейсон швыряет лопату себе под ноги. Неплохо. Могло быть хуже – с пытками и унижениями. Конечно, еще не вечер, и он не профилер из ФБР, чтобы прочесть мотивы террориста по мимике и движениям, но кажется, тому не нужна изощренная месть и реки крови. Наверняка думает, что солнце скоро зайдет, а он еще не совершил намаз, так что пора поторопиться. Джейсону не победить в драке, не сбежать, и, похоже, свои все-таки не найдут его достаточно быстро, чтобы спасти. Значит, это конец. Но мужик на него даже не смотрит. Впивается взглядом в темную точку возле линии горизонта, которая растет с каждой секундой, пока, наконец, не начинает бликовать отраженными лучами оранжевого солнца. Неясный гул превращается во вполне узнаваемый рокот мотора. Джейсон понимает, что это машина, которая на приличной скорости несется прямо к ним, так что поднятые в воздух песок и пыль тянутся за ней видимым шлейфом, словно хвост кометы. Заставляет сердце не выпрыгивать из груди от радости заранее. Слишком боязно после всего произошедшего с ним верить в чудеса. Это могут быть сообщники террориста, но, судя по встревоженному виду, тот явно не ждет гостей, напрягается, рявкает на него, не поворачивая головы, – наверное, «Не дергайся!» или что-то вроде того. Даже если это не ребята с базы, а местная полиция или просто гражданские, по счастливой случайности проезжающие мимо, – они могут стать его единственным шансом на спасение. В сотый за сегодня раз Джейсон жалеет, что не просил Рейчел научить его хотя бы примитивным фразам на арабском: «Добрый день» там или «Приготовьтесь к обыску». «Я не причиню вам вреда». «Помогите» – очень бы сейчас не помешало. Впрочем, интонация и мимика зачастую срабатывают лучше любого переводчика. Машина резко тормозит на развороте – из-под колес летит дождь из мелких камней и песка. Дверца распахивается, на землю спрыгивает мужик средних лет, и в самое первое мгновение Джейсон думает, что обознался. Пыль набилась в глаза. Солнце слишком сильно напекло голову. Просто похожий мужик. Не может такого быть. Не Салим это. Не его лицо меняется в узнавании, не его руки поднимаются в успокаивающем и примирительном жесте – прямо как пару месяцев назад в узком коридоре древнего храма, когда они еще были врагами. Не его голос звучит взволнованно, но уверенно. Все минуты, что идет разговор, в котором решается, жить ему или умереть, Джейсон проводит в неком подобии транса, почти не двигаясь и не дыша. Он подчинился судьбе. Если уж Салим не сможет его спасти, то никто не сможет. Тот как всегда спокоен, терпеливо объясняет что-то террористу, ему отвечают – сначала резко и агрессивно, затем, под давлением аргументов, все более многословно и спокойно. Дуло винтовки все еще целится точно в голову, но Джейсон шкурой чувствует, что атмосфера едва заметно меняется. Мужик устало опускает плечи, ладонь, до этого цепляющаяся за приклад, разжимается, лицо вдруг собирается морщинами, искажается, губы дрожат. Салим молчит и не отводит взгляда. До Джейсона доходит, что он со стороны сейчас наблюдает то, что когда-то сделали с ним. Невероятно. Салим тихо, с сочувствием в голосе, спрашивает что-то и как только получает в ответ отрывистый кивок, в два шага подходит к Колчеку, хватает того за петлю рюкзака и тащит за собой к машине, бросив что-то короткое на прощание. Они идут быстро, так быстро, что Джейсон еле поспевает – Салим наверняка не замечает, что его ноги связаны. Обхватывает за плечи, прижимая к себе так сильно, что не пошевелиться. Подошвы ботинок едва касаются земли, Колчека почти несут, затем задняя дверца машины открывается и его, как котенка, швыряют на сиденье, откуда он тут же сползает вниз, на пол – чтоб не светить своей башкой и мордой в окне на случай, если похититель вдруг передумает. Просто чтобы забиться в тесное и темное пространство – от усталости и страха. Дверца за ним захлопывается, машина чуть накреняется влево, когда Салим садится за руль, заводится двигатель, и они срываются с места, сразу разгоняясь и унося их подальше от пустой могилы Джейсона Колчека. Он откидывается головой на сиденье, чувствуя шеей колючий ворс накидки, вдыхая нагретый солнцем, пахнущий пылью и бензином воздух. – Ты ранен? – Салим, отвлекаясь от несущейся им навстречу серо-желтой пустыни, поворачивается к нему, быстро оглядывая. Они уже отъехали достаточно далеко, можно сесть нормально, но Джейсон не может – ноги просто не слушаются. – По башке дали, но это пустяк. – Он трогает затылок – кровь там давно застыла, образовав корку, которая темными крошками оседает на его пальцах. Ничего, жить будет. – Твой знакомый? – Нет, – Салим поворачивается к рулю, чуть сбавляет скорость. На нем просторная рубаха светло-серого цвета, рукава закатаны по локоть, тускло блестят старые поцарапанные часы на запястье, загорелые пальцы без колец… Джейсон жадно разглядывает его, задерживаясь на каждой детали – все еще сложно поверить, что это происходит наяву. – Что ты ему сказал? – Он все-таки забрасывает локти на сиденье и неуклюже подтягивает себя вверх. На самом деле, это не имеет особого значения – кто что сказал, но ему надо говорить о чем-нибудь, о чем угодно, чтобы не сосредотачиваться на растущем ощущении дрожи во всем теле. Если он сейчас замолчит, то будет слышно, как стучат его зубы. Салим шумно вздыхает, перехватывает удобнее руль. На горизонте появляются темные очертания города, тонкие иглы минаретов пронзают закатное небо. – Сказал, что хочу тебя убить, – сглатывает, дергает головой, чтобы снова повернуться к нему, но почему-то тормозит на полпути. – Пообещал, что точно сделаю это, отомщу и за его утрату тоже. Машина наконец выезжает из пустыни на нормальную дорогу, и Джейсон хватается за поручень вверху, чтобы не свалиться с сиденья на повороте. Чтобы было не видно, как сильно дрожит его запястье. Он не сразу находит, что ответить, смотрит с минуту в темный затылок, дергает коленом, затем спохватывается и перестает, но волны адреналина захлестывают тело, поэтому усидеть на своем месте спокойно не может. – Охренеть как рад, что тебе удалось его уговорить. *** Салим останавливается на окраине Багдада, в пустынном квартале, который попал под обстрел пару месяцев назад. Люди так и не вернулись сюда, чтобы отстроить свои дома, хотя официально война уже закончена. Джейсон, который за время дороги успевает избавиться от пут, с облегчением вылетает из машины – если он сейчас не разомнет ноги, то просто взорвется. Салим выходит вслед за ним, смотрит на груды камней и осколков черепицы, обгоревшие остатки кирпичных стен, а затем – на Джейсона. Молчит, наблюдает. Колчека трясет, он нервно переступает с ноги на ногу, хаотично шарит взглядом по машине, разбитой дорожной плитке, фонарным столбам, перевернутым урнам. Обычно в таком состоянии ему надо подраться, сломать что-нибудь, напиться, но не хочется, чтобы Салим видел его таким. Чувствует, что тому и так неловко, и еще он будто бы недоволен. Может, тем, что пришлось подвергать себя опасности. Может, видом переулка, к разрушению которого приложили руку приятели Джейсона. Они попрощались как друзья, пожали друг другу руки, но это было два месяца назад, и то, что заставило их забыть вражду, осталось глубоко под землей. С чего бы Салиму не думать, что они по-прежнему по разные стороны баррикад? С чего Джейсон решил, что тот знает ответы на все незаданные вопросы, которые терзали его эти месяцы, не давая оставить прошлое в прошлом? С чего он взял, что Салим и есть ответ? Не так он все представлял… Не может просто вывалить все это на Салима, когда тот какой-то… чужой. – Жил здесь раньше? – кивает подбородком на рухнувшие внутрь стены. Салим моргает, будто выныривая из размышлений. – Нет, я вообще из другого города. Ехал в Багдад к родственникам и... решил срезать дорогу через пустыню. Снова молчит. И Джейсон не выдерживает. От какой-то глупой досады на пару с побеждающей его трясучкой выпаливает: – Значит, нашел тихое место, чтобы выполнить обещание? Он жалеет об этом еще до того, как фраза вырывается изо рта, но одуматься и взять слова обратно не успевает, потому что Салим подлетает к нему, хватает за плечи и ощутимо встряхивает, так что зубы Колчека больно клацают друг о друга. – Скажи мне… Какого. Хрена. Ты. Еще. Здесь!? Тон и ожившее на пару мгновений воспоминание из детства заставляют Джейсона дернуться и зажмуриться. Салим очень зол, Колчек прямо кожей чувствует его гнев, знает, что за внешним спокойствием может скрываться буря чувств, а эти руки с легкостью свернут ему шею, если так захочет их хозяин. Но стал бы Салим спасать его жопу, если бы правда хотел прикончить? И спрашивает он, конечно, не про то, почему Джейсон торчит в переулке, а не бежит на всех парах к базе, чтобы успеть до темноты. Только он не знает, что ответить. Не знает как. Отводит глаза, бубнит едва разборчиво: – А сам-то что? Чего не уехал с сыном? Салим моргает, усмехается нервно, ослабляет хватку на плечах, но не отстраняется. Его глаза чуть теплеют, и Джейсон вдруг осознает, что впервые видит их так близко при свете дня. Ближе, чем при рукопожатии. Понимает, что искал их в толпе, вглядываясь в лица, желая снова в них отразиться и почувствовать, что он просто человек. Может, и не хороший вовсе, но и не конченый мудак, у которого нет будущего. Что он достоин надежды. Желая и страшно боясь не увидеть ее там. Настолько страшно, что колени подкашиваются, и его мутит. – Пусти, Салим. Я щас… Он не договаривает, потому что желудок скручивает болезненным спазмом, Джейсон сгибается и едва успевает упасть на колени прямо в пыль, прежде чем его начинает выворачивать. Рвет долго и натужно, до слез из глаз и содранного горла. Съеденными еще в прошлой жизни на завтрак вафлями, а потом просто желчью. Рядом слышится шорох подошв по земле, и теплая тяжелая рука ложится ему на плечо. – Все хорошо, Джейсон. – Чужая ладонь съезжает на затылок, где ежиком торчат засохшие в крови волосы. Гладит там, пока Джейсон, забыв про стыд, чуть ли не возит мордой по земле. Хотя каждый, кто был на волосок от смерти, знает, что нет в этом ничего постыдного. Телу нужно свыкнуться с фактом, что оно все еще живо. Он должен был умереть сегодня, и только чистая случайность спасла его от этой участи. Салим. Снова Салим. Он отдает Колчеку свой платок, чтобы тот привел себя в порядок. В боковом зеркале машины отражаются красные и опухшие глаза, будто он ревел два часа подряд. И рука Салима, по-прежнему сжимающая его плечо. Джейсон не в состоянии сейчас облечь в слова это чувство, но он рад, что Салим ее не убирает. Они едут оставшуюся часть дороги до базы в молчании, но эта тишина больше не кажется Джейсону тягостной. На город быстро опускаются сумерки, в окнах домов загорается теплый свет, в салоне едва слышно бормочет на арабском хриплое радио. Салим думает о чем-то своем, временами сводя брови на переносице, пока не говорит, тихо и как будто ни к кому конкретно не обращаясь: – Он не хотел отдавать тебя. Джейсон еще не до конца отошел от нервного припадка, или чем там эта хрень была, но теперь место тревоги занимает заторможенность. Не хочется шевелиться и думать, ведь слишком хорошо просто сидеть вот так, представляя, что у них еще куча времени, что они будут ехать всю ночь. Или вечность. Но он знает, что через пару поворотов увидит знакомый КП. – За что он хотел отомстить? Салим тормозит у обочины, благоразумно решив не высаживать своего пассажира возле самой военной базы. Двигатель не заглушает, отчего у Джейсона болезненно ворочается в груди сердце, рассеянно крутит колесико поиска радиостанций, но почти все они ловят лишь помехи. Затем смотрит на него долгим, темным взглядом, от которого становится слегка не по себе. – За войну. За смерть. За то, что не знает, что еще может делать, кроме как мстить… – Он устало трет лоб, и Джейсон, старающийся отметить и запомнить каждую мелочь, видит и седые волосы на висках, и паутинку розовых сосудов в уголках глаз. Красиво. – Не злой человек, обычный. Но если бы он не отдал тебя… то я бы его убил. Джейсон замирает на своем месте, постепенно осмысливая то, что только что услышал, тело обмякает после пережитого напряжения и не очень хорошо его слушается. Холодок, пробегающий по спине, сменяется волной жара, словно его затолкали под контрастный душ. Мысли путаются, он жутко устал и готов отрубиться прямо тут. В тепле и безопасности. И если бы не знал, что Рейчел с ребятами на базе сейчас сходит с ума, гадая, жив ли он, то остался бы. Что-то подсказывает, что Салим не был бы против. – Хватит смертей, – все-таки отвечает он, изможденно улыбнувшись. Вечерняя прохлада обвевает их лица, мотор работает, ему пора уходить, но Джейсон медлит, словно боится, что, как только повернет за угол, Салим исчезнет, и все это окажется сном. Как кажется теперь сном их предыдущее прощание, тепло крепкого рукопожатия, отдающее тупой болью за грудиной осознание, что они, скорее всего, никогда не увидятся снова. Поэтому слишком неуместно будет дать номер своего телефона. Но теперь Джейсону плевать на уместность – он чуть не сдох сегодня. Ему нужно знать, что они не прощаются сейчас навсегда. – Салим, я… Тот сжимает его ладонь своей, морщинка между бровей разглаживается, улыбка светится нежностью. Отвечает так, будто умеет читать его мысли. Видит насквозь. Джейсон ничуть не удивился бы, если бы это оказалось правдой. – Мы обязательно встретимся еще, Джейсон. Теперь я знаю, где тебя найти.